АРКТОГЕЯ  
ВТОРЖЕНИЕ
МИЛЫЙ_АНГЕЛ
ЭЛЕМЕНТЫ
КНИГИ
  ЕВРАЗИЯ  


СОДЕРЖАНИЕ

Введение
АПОКАЛИПСИС ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС

Мы и Миллениум
Парадигма Конца

Часть первая
НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Абсолют Византизма
Грани Великой Мечты
Катехон и Революция
Россия может быть или Великой или никакой
Революционный Консерватизм: вечная актуальность
Великий Проект
Модернизация без вестернизации
Парадоксы Воли или малый народ Евразии
Асимметрия
Царский крестьянский труд
Карл Шмитт: пять уроков для России
Стихии, Ракеты и Партизаны
Война наша Мать
Возрождение Кшатриев
Красная Мать Земля
Солнечные Псы России
Русская Любовь
Русская Вещь
Тезисы о Русском Патриотизме
Родина-Смерть
Без наркотиков
Русский Маршрут

Часть вторая
СОЦИАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Загадка Социализма
Экономика против Экономики
Заговор экономистов
Теоретические источники Нового Социализма
Капитализм: индивидуальное и общественное
Дух Постмодерна и Новый Финансовый Порядок
Ги Дебор мертв. Спектакль продолжается
Медиакратия против реальности
Деньги
Органическая Демократия
Демократия против Системы
Тамплиеры Пролетариата
Террор против Демиурга
Пентаграмма
Метафизика Национал-Большевизма
«В комиссарах дух самодержавья»
«Мне кажется, что губернатор все еще жив…»
Иосиф Сталин: Великое «ДА» Бытия
Апология антифашизма
Просто Большевизм
Тонкий Хлад Революции

Часть третья
РЕЛИГИОЗНАЯ ИДЕЯ

Мы церковь последних времен
«Яко не исполнилось число звериное…»
Евразийство и Староверие
«Кадровые»
«Сторож: сколько ночи?»
Такое сладкое «Нет»…
Возвращение бегунов
На боевом Великом Посту
Бесоборческий Подвиг
Мертвая жизнь







КНИГИ И ТЕКСТЫ А.ДУГИНА


НОВЫЕ ТЕСТЫ И СТАТЬИ

ПУТИ АБСОЛЮТА

КОНСПИРОЛОГИЯ

ГИПЕРБОРЕЙСКАЯ ТЕОРИЯ

КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ РЕВОЛЮЦИИ

МИСТЕРИИ ЕВРАЗИИ

МЕТАФИЗИКА БЛАГОЙ ВЕСТИ

ТАМПЛИЕРЫ ПРОЛЕТАРИАТА

ОСНОВЫ ГЕОПОЛИТИКИ















 

FAQ АРКТОГЕИ

ФОРУМ

Ресурсы
МЕТАФИЗИКА

Персоналии
Рене Генон
Юлиус Эвола
Герман Вирт
Жан Парвулеско

Пишите нам:
webmaster@dugin.ru

dugin@dugin.ru

Заказы книг по почте:
s_melentev@hotmail.com

Директор Арктогеи:
olisava@mail.ru




visitors since 01.07.1999

Rambler's Top100 Service

АЛЕКСАНДР ДУГИН

РУССКАЯ ВЕЩЬ

2001


«В КОМИССАРАХ ДУХ САМОДЕРЖАВЬЯ»

(Генеалогия русского национал-большевизма)

«Убийца красный святей потира!»

Николай Клюев

Самым полным и интересным ( сегодня ) исследованием русского национал-большевизма является книга Михаила Агурского. Агурский был диссидентом, в 70-е эмигрировал из СССР в Израиль, но вместе с тем, его отношение к советскому национал-большевизму остается в высшей степени объективным, а в некоторых случаях в оценках сквозит глубокая симпатия. На наш взгляд, труд Агурского — самое серьезное произведение, посвященное советскому периоду русской истории, помогающее понять его глубинный духовный смысл.

Национальное признание большевизма

Агурский определяет сущность русского национал-больше визма так: «… С самого начала большевистской революции большевизм и само новое советское государство получили признание со стороны различных групп эмиграции и в самой России как отвечающие истинным русским национальным и даже религиозным интересам. Численность этих групп была относительно невелика, и не всегда эти группы были влиятельны, но их голос был слышен, и с их точкой зрения были знакомы широкие круги как вне партии, так и внутри нее. Национальное признание большевизма было весьма разнообразным.

Его считали русским национальным явлением левые и правые, гуманитарии и инженеры, гражданские лица и военные, духовенство и сектанты, поэты, писатели, художники. Наибольшим успехом ознаменовалось т.н. «сменовехов ство», возникшее относительно поздно в кругах правой русской эмиграции. Именно в его рамках был впервые сформулирован и национал-большевизм, хотя к нему по праву могут быть отнесены почти все ранние формы националь ного признания большевизма, включая скифство ».

Центральной фигурой эмигрантского национал-больше визма в начале 20-х гг. оказался Устрялов, а внутрироссийс кого — Лежнев.

Если бы все это осталось в рамках небольшевистских кругов, это имело бы очень ограниченный интерес. Но этого не случилось…

«Смена вех»

Впервые тезисы русского национал-большевизма появились в среде крайних кадетов, в той или иной степени связанных с Николаем Устряловым. Однако самому Устрялову на возможность радикального перехода от «белого»наци онализма к «красному» указал другой кадет Ю. Ключников. Поняв в какой-то момент неизбежность поражения белых и исходя из своей во многом народнической философии истории (утверждающей, что историю творит именно» народный дух», выражающийся подчас парадоксально и использующий в определенные моменты самые неожиданные идеологии и социально-политические инструменты), эти кадеты-националисты пришли к радикальному пересмотру антибольшевистских позиций и выдвинули тезис о том, что самыми последовательными националистами-госу дарственниками на данный момент в России являются большевики. Конечно, эта идея оформилась в столь радикальных терминах не сразу, но ее основные черты ясно проступают уже в первых национал-большевистских текстах, объединенных в сборнике «Смена вех», опубликован ном в Праге в начале 1921 года. Авторами сборника были Ю. Ключников, Ю. Потехин, С. Чахотин, А. Бобрищев -Пушкин, бывший прокурор Святого Синода С. Лукьянов и др. Но ведущую интеллектуальную роль в этом движении, получившем устойчивое название»сменовеховство», играл именно Устрялов. «Сменовеховство» было с восторгом принято самими большевиками, особенно Лениным, Троцким и Сталиным, так как они увидели в нем возможность некоей промежуточной идеологии, способной привлечь на сторону новой власти «спецов» и значительные пласты гражданского населения, еще не готовые принять коммунизм в чистом виде. Именно через идеологию «сменовеховства» произошло практическое соединение большевистской власти с широкими социальными слоями. Но сила идей такова, что практически никогда не получается использовать их в чисто прагматических целях, так как идеи всегда имеют и обратное воздействие. Параллельно тому, как большевики использовали «сменовеховство» в своих целях, само «сменовеховство» активно влияло на эволюцию большевистской идеологии. Агурский показывает, что наиболее чистые марксистские ортодоксы, и особенно Зиновьев, прекрасно отдавали себе в этом отчет и с самого начала боролись против национал-большевизма несмотря на те практические выгоды, которое оно давало большевикам в самый сложный для них период.


Параллельно «сменовеховству» развивалось иное, довольно близкое к нему течение — евразийство или, по крайней мере, его левое крыло. И «сменовеховцы» и «левые евразийцы» кончили тем, что полностью встали на сторону большевиков и подавляющее большинство их вернулось в Советскую Россию и интегрировалось в социалистическое общество. Всех авторов, проделавших такую эволюцию — Ключникова, Бобрищева-Пушкина, Кирдецова, Лукьянова, Львова и т.д.— Агурский причисляет к «левым национал-большевикам», которых он отличает от «правых национал-большевиков», чьим бесспорным лидером и высшим духовным авторитетом был Устрялов, остававшийся за пределом России в Харбине до середины 30-х и до конца сохранявший определенную дистанцию от советской системы несмотря на симпатию к ней. В исследова нии Агурского явно проступает идея о том, что национал-большевизм представляет собой не просто сложное и внутренне многоплановое, но принципиально двойственное явление. Хотя нигде Агурский не говорит об этом прямо, национал-большевизм в его трактовке разделяется на две составляю щие, которые соответствуют двум идеологическим аспектам. В принципе, речь идет о двойственности идеологии Консервативной Революции как таковой, а именно ее выражением и был исторический русский национал-большевизм. Показательно, что в национал-большевистском контексте, как напоминает Агурский, термин «революционный консерватизм» (впервые употребленный славянофилом Самариным и взятый на вооружение немецкими национальными идеологами) принял на вооружение именно Исай Лежнев, столп советского «левого национал-большевизма».

Левый национал-большевизм

У любой революции есть «консервативная» подоплека, которая выражается в противопоставлении актуальному положению вещей — Системе — архаической парадигмы, давно забытой и утраченной в обычном, нереволюционном и нерадикальном консерватизме. Внешне эта тенденция часто бывает настолько «нигилистична» и «разрушительна», что увидеть ее «консервативное», «архаическое» начало крайне трудно. Именно этот аспект и следует назвать «левым национал-большевизмом».

Агурский показывает, что такой «левый национал-боль шевизм» исторически восходит в русскому эсхатологичес кому сектантству, старообрядчеству, народному апокалиптизму. Его более современными носителями становятся вначале некоторые «славянофилы», — самые крайние представители которых (в отличие от умеренных консерваторов) ненавидели лютой ненавистью весь романовский «петербур гский период», который они считали отступлением от истинно национального, подлинно православного строя, — а потом и «народники» ( Герцен, Огарев и т.д. вплоть до Бакунина, Ткачева и Нечаева, а также левых эсэров). В этом направлении доминирует «мистический нигилизм», идея того, что «спасения» (читай: «социального блага», «построения справедливого общества» и т.д.) в настоящих условиях нельзя достичь традиционным, конвенциональным, установленным путем, безвозвратно потерявшим свою легитимность и действенность. Остается лишь парадоксальный путь «святости через грех» или «созидания через уничтожение, ниспровержение».

Левый национал-большевизм начинается с самосожже ний староверов, с радикальных течений беспоповцев, таких как «нетовцы» (или «Спасово согласие»), а также с вышедших из мистической народной среды «духовных христиан», известных как хлысты. В этой среде было распространены представления, о том, что «антихрист» уже пришел в мир и что русская государственность и официальная церковь целиком подпали под его влияние. Против такой десакрализиро ванной государственности и ставшей безблагодатной церкви сектанты выдвигали идею «невидимого града» и «общины избранных», которые, следуя страшными путями, стяжают себе избавление через протест, разрушение, особый путь «святотатственной (по крайней мере, с обычной точки зрения) святости».

Террористов-народников и, в частности, Нечаева следует понимать исходя именно из этого «религиозного нигилизма», свойственного русской национальной стихии — как некую неформальную, параллельную идеологию, редко отчетливо выраженную, но все же потенциально присутствую щую в широких народных массах.

Отголоском этой же идеи, но уже в иной, сугубо интеллигентской среде, является, по Агурскому, российский мистический реннессанс (т.н. «новое религиозное сознание»), связанный с Владимиром Соловьевым и всем течением русского символизма, на который он в высшей степени повлиял. Соловьев подошел к той же самой мистико-нигилистической реальности с другой стороны — через западный мистицизм, гегельянство, интерес к гностическим и каббалистическим доктринам. У Соловьева также ясно различим механизм, благодаря которому гностическая идея, родственная анабаптистам, катарам, альбигойцам и т.д., воплощается в модернистической теории «прогресса». Агурский называет концепцию Соловьева «оптимистической эсхатологией», согласно которой социальное и техническое развитие общества протекает в направлении возврата к «золотому веку». Агурский пишет: «Чтобы примирить факт неоспоримого прогресса конца XIX века, который казался убедительным аргументом в пользу оптимистической эсхатологии, с не менее неоспоримым фактом падения христианства как в народе, так и в интеллигенции, носительнице этого прогресса, Соловьев приходит к парадоксальному выводу о том, что ныне Дух Божий покоится не на верующих, а на неверющих. В принципе, практически то же утверждали наиболее радикальные старообрядцы — «нетовцы», отрицавшие саму возможность спасения через какие бы то ни было внешние ритуалы и считавшие, что отныне исключительная возможность этого спасения может быть дарована только по сверхразумной и непостижимой воле Христа совершенно независимо от заслуг верующего — в пределе даже независимо от наличия или отсутствия самой веры. Конечно, «новое религиозное сознание» отнюдь не сводимо к «левому национал-большевизму», но оно послужило его важной теоретической предпосылкой, до конца развитой лишь наиболее радикальными мыслителями, либо примкнувшими к большевикам, либо вышедшими из их среды.

«Левый национал-большевизм» относится к наиболее экстремистским вариантам этой идеологии, с которыми связано теоретическое оправдание самых страшных и кровавых аспектов революции. Более всего он характерен для левых эсеров и особенно для той их части, которая вошла в историю под именем «скифство». В некотором смысле, сам термин «скифство» можно рассматривать как синоним левого национал-большевизма.

«Скифство»

Под названием «Скифы» в конце 1917_начале 1918 годов вышло два сборника, в которых нашла свое первое отражение идеология «левого национал-большевизма». Смысл этой идеологии сводился к рассмотрению Октябрьской революции как мистического, мессианского, эсхатологичес кого и глубоко национального явления. Главным идеологом «скифства» выступили левый эсэр Иванов-Разумник, член президуима ВЦИК С. Мстиславский и поэт и писатель Андрей Белый (Бугаев). Вокруг них группировались также знаменитые поэты и писатели, ставшие классиками советской литературы: Александр Блок, Сергей Есенин, Николай Клюев, Алексей Ремизов, Евгений Замятин, Ольга Форш, Алексей Чапыгин, Константин Эрберг, Евгений Лундберг и т.д.

Для скифства была характерна «апология варварства» (против цивилизации Запада), обращение к архаической стихии нации, воспевание разрушительной спонтанности, созидающей «новый мир». Некоторые авторы были отмечены христианской идеей (в ее старообрядческом — как Клюев — или просто неортодоксальном, нонконформистском виде — как Блок и Есенин). Характерно следующее высказывание Блока того периода, прямо предвосхищающее тезисы Шпенглера: «… цивилизованные люди изнемогли и потеряли культурные ценности. В такие времена бессознательными хранителями культуры оказываются более свежие варварские массы». Программой «скифства» можно признать поэму Блока «Двенадцать», в которой большевизм и революция откровенно связываются с Христом.

К «левому национал-большевизму» можно отнести и некоторые чисто религиозные явления — такие как»обновленче ство» и проект «Живой Церкви», которые активно продвигались сторонниками «христианского социализма» и которые видели в революции осуществление истинно христианских идеалов. Языческую версию этого же эсхатологического комплекса развивал Валерий Брюсов, связывавший Революцию не с христианским, но с магико-пантеистическим обновлени ем, с возвратом к теургии древних дохристианских культов.

Среди деятелей молодого советского режима особенно выделялся Исай Лежнев, который был основным идеологом национал-большевизма в России и главным проводником «сменовеховских» тенденций эмигрантских национал-большевиков. Лежнев исходил из принципов абсолютности «народного духа», который для него был высшим мерилом и главной осью истории. Если народ приходит к революции, значит это соответству ет его внутренним потребностям, хотя для исполнения своей воли он может использовать любые идеологические, концептуальные и социально-политические инструменты. Для Лежнева революционные разрушения и потрясения оправдывались именно национальной необходимостью и, следовательно, несли в себе высший провиденциальный смысл, скрытый за внешним варварством. Эту же идею емко выразил другой национал-боль шевик, профессор Н. Гредескул, один из основателей партии кадетов, который самостоятельно пришел к «сменовеховству» независимо от Устрялова. Он писал: «Либо Советская Россия есть какой-то выродок, и тогда вина за это падает на русский народ, и нет ему в этом оправдания, ибо целый народ не должен добровольно отдаваться шайке разбойников, либо Советская Россия есть зародыш — зародыш нового человечества, попытка трудящихся осуществить свои вековечные чаяния.» Лежнев нисколько не сомневался, что «Советская Россия есть зародыш нового человечества ».

Другим проявлением «левого национал-большевизма» можно назвать литературу т.н. «попутчиков» — Б. Пильняк, К. Федин, А. Толстой, Л. Леонов, Вс. Иванов, В. Лидин и т.д. В их творчестве легко можно найти все характерные для этого явления мотивы. Вот например выдержка из романа Бориса Пильняка. — «Сейчас же после революции Россия бытом, нравом, городами — пошла в XVII век. В России не было радости, а теперь она есть… Революции, бунту народному, не нужно было — чужое. Бунт народный — к власти пришли и свою правду творят — подлинно русские подлинно русскую». Попутчики прославляли национальную стихию бунта, видя в большевизме — «новую пугачевщину», исконно русское, во многом архаическое явление.

В некотором смысле, к «левым национал-большевикам» можно отнести и Максима Горького, который пытался создать особую народническую религию, определенные аспекты которой почти тождественны идеям радикальных немецких националистов.

Горький писал: «Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и несомненное: он отец всех богов бывших и будущих». Нечто подобное можно было встретить и у теоретиков не7мецкой Консервативной Революции. Горького сближает с ними и увлечение Ницше…

Правый национал-большевизм

Вторая принципиальная сторона национал-большевизма может быть названа «правой», «консервативной». «Правый национал-большевизм» исходит из такой логики. — Жизнь нации, государства, народа представляет собой некий органический процесс, всегда сохраняющий нетронутым свой центр. Во всех динамических преобразованиях — в том числе кризисах, революциях, мятежах — проступает диалектика «народного духа», которая приводит к провиденциаль ным целям, независимо от желаний и воли самих непосредственных участников событий. Нация остается равной самой себе — как живой организм — на разных стадиях своего существования, и даже ее болезнь подчас есть синдром обновления, путь к укреплению. Бытие народа глубже и абсолютнее его социально-политической истории.

Следовательно, все изменения в рамках нации суть явления консервативные , независимо от того, в какие внешние формы они воплощаются. Эта концепция «правого национал-большевизма» была последовательно и полноценно сформулирована Николаем Устряловым. Для Устрялова большевизм и революция были лишь этапами истории русской нации, причем диалектически направленными на преодоление того кризисного состояния, которое только и сделало революцию возможной. Иными словами, Устрялов и другие «правые национал-большевики» видели «консервативный» элемент не в самой теории революции, не в самой сущности «нигилистического гностицизма» (как «левые»), а лишь в постоянстве национального контекста, подчиняющего себе весь социально-политический инструментарий — вплоть до революции.

Такой устряловский национал-большевизм был созвучен некоторым «белым» идеологам, левому крылу кадетов, определенной части монархистов (Шульгин — самый яркий представитель этого направления), и особенно евразийцам, которые пришли в анализе революции практически к тем же выводам, что и правые национал-большевики.

«Правый национал-большевизм» отличается от «левого» (с которым у него все же есть множество общих черт) тем, что он не считает «революцию», «варварство», «разрушение» самодостаточной ценностью. Стихия религиозного отрицания — столь существенная для «левого национал-большевиз ма» и для его корневого гностического импульса — чужда «правым национал-большевикам», которые видели в революции лишь временное преходящее зло, тут же преодолеваемое позитивом нового национального утверждения. Показатель но, что «правые национал-большевики»чаще всего в момент самой революции и в гражданской войне занимали сторону «белых», отстаивая «старый порядок», пока это еще было возможно, но как только «белое дело» окончательно проиграло, они стали приветствовать и поддерживать у новой власти все то, что также было созвучно порядку, хотя бы и новому. «Левые национал-большевики», со своей стороны, приветствова ли в большевистской власти не то, что она была «порядком», но как раз то, что она была сущностно «новым порядком». Для них была важна не преемственность и постоянство какой-то непреходящей, всегда равной самой себе реальности, но «рывок», «мистерия обновления», радикальное преображение мира, «трансцендирование», выход за пределы. Поэтому-то «левый национал-большевик» Есенин писал: «В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее». Сам Устрялов никогда не скрывал, что видит в «национал-больше визме средство для преодоления большевизма». Иными словами, он рассматривал революцию и большевиков с чисто прагматической точки зрения — как силу, которая единственная на данном этапе могла обеспечить России наиболее эффективную национальную централизованную власть. Устрялов полагал, что «большевизм» под воздействием русской национальной стихии и под давлением геополитического и исторического масштаба государства превратится в «фашистский цезаризм», то есть в тоталитарный строй, ориентированный на отстаивание русских национальных интересов как в политической, так и в экономической сферах.

«Правый национал-большевизм» пренебрегал наиболее радикальными аспектами коммунистической идеологии, считал, что оптимальным для России был бы возврат к рынку и к крестьянскому строю. Но в целом, отношение к экономике было чисто прагматическим: какой экономический уклад выгоден для нации, такой и надо принять. Устрялов считал мелкобуржуазный режим самым эффективным, и поэтому так восторженно приветствовал НЭП, который идеологичес ки и обосновал и, возможно, приблизил, так как с мнением Устрялова считались многие партийные вожди, в том числе и сам Ленин. Многие коммунистические критики этого направления — Зиновьев, Каменев, позже Бухарин — особенно подчеркивали «нэповскую» ориентацию устряловской идеологии, и строили именно на этом свои нападки на национал-большевизм, обходя молчанием более деликатный и тонкий чисто национальный момент.

Если к «левому национал-большевизму» притягивались наиболее нонконформистские элементы из небольшевистс ких сред, — террористы, неонародники, левые эсэры, крайние сектанты и т.д., — то к «правым национал-большевикам» тяготели, напротив, многие гиперконформистские типы — спецы, кадровые военные (Брусилов, Альтфатер, Поливанов и т.д.), и — как ни странно! — реакционные круги духовенства, и даже черносотенцы. Всех их объединяли симпатии к «сильной руке», «централизму», авторитарному режиму, явно устанавливающемуся в процессе укрепления власти большевиков. В простом народе, как подчеркивает Агурский, даже бытовала формула: «Ты за кого: за большевиков или за коммунистов?» «Большевики» ассоциировались с представи телями радикальной великорусской державности, с выразителями народной стихии, тогда как «коммунистами» считались, напротив, догматики интернационализма и «западники». К крайне правому флангу национал-большевизма примыкали многие евразийцы, сохранявшие в основном по религиозным и этическим соображениям дистанцию от полного и безоговорочного принятия большевизма.

Резонанс в партии

Национал-большевистские тенденции (как правые, так и левые) были продуктом интеллектуальной деятельности некоммунистических теоретиков. Но они имели громадный резонанс в ВКП. Более того, как убедительно доказывает Агурский, именно отношение к национал-большевизму и является тем ключом, который помогает понять «эзопов» язык внутрипартийных полемик всего раннесоветского периода, предшествовавшего окончательному укреплению единоличной власти в партии Сталина. Если опираться на формальные аспекты партийных дискуссий тех лет, то мы попадем в недешифруемый хаос парадоксов и явных противоречий. Только выделение национал-большевизма в качестве основного интерпретационного критерия позволит выстроить всю картину идейной борьбы этого периода. «Левый национал-больше визм» больше всего импонировал Льву Троцкому, и Агурский справедливо замечает, что пора уже поставить вопрос: «А так ли Троцкий лев?» Именно Троцкий в своей книге «Литерату ра и Революция» весьма позитивно отзывается о «попутчиках» и представителях «скифства», чья патетика вполне резонирует с революционным духом самого Троцкого. В некотором смысле, даже теория «перманентной революции» и идея ее «экспорта на Запад» не так уж противоречат мессианским тенденциям сторонников «национального варварства». Кроме того, чисто прагматически национал-большевизм позволяет

ЧАСТЬ II. Социальная идея
Троцкому укреплять свою власть в партии и в армии, опираясь на национальный дух и прибегая к прямым апелляциям к патриотическим чувствам великороссов. Его последователь ным противником уже на этом этапе выступает Зиновьев, который, однако, не приемлет только великорусский национал-большевизм, но, будучи главой Коминтерна, с прагматичес кой симпатией относится к национал-большевизму немецкому, и даже к левому нацизму. Кроме того, сам Ленин крайне позитивно воспринял сменовеховство, хотя трудно сказать наверняка, чего в этом отношении было больше — прагматического макиавеллистского расчета или действительного сочувствия к «мистическому нигилизму».

«Правый национал-большевизм», в свою очередь, сопряжен с фигурой Иосифа Сталина, который, как совершенно справедливо показывает Агурский, всегда был гораздо ближе к прагматическому консерватору Устрялову, чем к «скифству» и другим революционным радикалам. И хотя Сталин во внутрипартийной борьбе с Троцким вначале делал ставку на Зиновьева и Бухарина, постепенно и тот и другой будут побеждены им именно при опоре на консервативный, правый национал-большевистский сектор в самой партии, взращенный Сталиным через «ленинский призыв» новых национальных кадров, сохранивших связь с народной стихией и чувство государственности. Сталин в полной мере воспользовался плодами троцкистско-ленинского курса на приятие «сменовеховства», но сумел при этом уничтожить своих противников их же оружием. Складывается впечатление, что сквозь все этапы сталинской карьеры проходит эта невысказнная, но постоянно обдумываемая концепция — концепция «правого национал-большевизма». Устрялов был как бы выразителем тайных мыслей Сталина, его харбинским духовником… Сталин без Устрялова просто непонятен.

И не случайно, разгром зиновьевской «оппозиции» воспринимался современниками как полное торжество идей Устрялова.

Проявление сталинских симпатий к правой версии национал-большевизма Агурский видит и в особо теплом отношении Сталина к Булгакову и особенно в его восхищении откровенно национал-большевистской булгаковской пьесой «Дни Турбиных», которую он лично посетил 15 раз. В конце пьесы белый офицер Мышлаевский доказывает, что нужно переходить к большевикам:

«Мышлаевский: Я за большевиков, но только против коммунистов… По крайней мере, буду знать, что я буду служить в русской армии. Народ не с нами. Народ против нас.

Студзинский: … Была у нас Россия — великая держава!

Мышлаевский: И будет! И будет!»

В этом пассаже — квинтэссенция правой национал-боль шевистской мысли.

Агурский подчеркивает также, что именно Сталин приветствовал «сергианскую» линию в Православии, пошедшую с советским режимом на компромисс, а не обновленческий «христианский социализм», сближающийся более с «левым национал-большевизмом». Любопытно определение обновленчества, бытовавшего в ту эпоху — «церковный троцкизм». Иными словами, в вопросе сотрудничества Церкви с большевиками также было две возможности — «революционная церковь» обновленцев, пытающаяся охватить и измыслить, «христианизировать» «мистический нигилизм», и стратегический компромисс официального Православия, нотки которого можно разглядеть еще до митрополита (позже патриарха) Сергия в позиции патриарха. Тихона после его освобождения из тюрьмы.

Еврейский фактор

Проблему евреев в контексте большевизма Агурский рассматривает в совершенно неожиданном ключе. С его точки зрения, массовое участие евреев в революции объясняетсяне столько их враждебностью к православной России, местью за «черту оседлости» или беспочвенностью и западничеством, сколько особым эсхатологическим мессианским настроем, характерным для сектантской разновидности иудаизма (хасидского или саббатаистского типов), которая была чрезвычайно распространена среди восточно-европей ских евреев. Именно сходство апокалиптического фанатизма, общность религиозного типа с представителями русского сектантства и гностицизма интеллигенции, предопределили роль евреев в большевистском движении. Кроме того, Агурский подчеркивает, что многие евреи-большевики ощущали себя страстными великорусскими националистами, для которых Октябрьская революция уничтожила последние преграды для полного слияния с русским народом. Большинство из них были либо крещеными и ассимилированными, либо отличались специфическими мистическими наклонностями и принадлежали к эзотерическим каббалистическим группам.

Конечно, это касалось далеко не всех. Зиновьев, Каменев и вообще почти вся «петербургская группа» были аутентичны ми евреями-западниками, воспринявшими коммунизм лишь в его рационально-социальном, догматическом аспекте. Иными словами, великодержавный национал-больше визм одних евреев (Лежнев, Тан-Богораз, Кердецев, Пильняк и даже ранний Троцкий, кстати, активно интересовав шийся масонством и бывший членом «Великого Востока») резко контрастировал с русофобией других. Но и среди русских большевиков это зеркально отражалось в противостоя нии новых русских лидеров сталинского призыва (Молотов, Ворошилов, Киров и т.д.) и русофобствующих этнических великоросов типа Бухарина.


Национал-большевизм против

национал-коммунизма

Агурский вскрывает важную терминологическую разницу между этим двумя терминами. «Национал-большевизмом» следует называть именно великорусский, евразийский вариант, стоящий за объединение всех бывших земель Российской Империи в единое централизованное социалистическое государство — СССР. Среди большевистских лидеров это однозначно соотносилось с фигурой Иосифа Сталина.

«Национал-коммунизмом», в свою очередь, было принято обозначать, напротив, сепаратистские тенденции национальных окраин России, стремившихся использовать Октябрьскую революцию для достижения национальной независимости. Особенно сильными национал-коммунис тическими тенденциями отличались татарские (Султан-Галиев), грузинские и украинские коммунисты (Скрыпник). Они считали (справедливо), что в большевиках слишком сильны великодержавные империалистические настроения, что национал-большевизм в устряловской формулиров ке чреват новым «диктатом Москвы». Показательно, что самыми активными борцами против сепаратистского национал-коммунизма были представители тех же самых наций, но исповедующих, напротив, советский принцип «единонеделимчества» и, соответственно, национал-боль шевизм. Так, Сталин и Орджоникидзе не на жизнь, а на смерть боролись с грузинским сепаратизмом и т.д. Лишь на Украине в партии промосковскую линию проводили в основном этнические великоросы, а еще больше, ассимилированные евреи.

Этот момент очень важен, так как в нем кристально ясно прослеживается фундаментальное различие между простой адаптацией коммунистических идей к конкретному национальному контексту (национал-коммунизм) и особой универсалистской линией, сопряженной исключительно с русским эсхатологизмом, мессианским и всечеловеческим, открытым для всех евразийских народов и интеграционным. Национал-большевизм, таким образом, открывается как реальность сверхэтническая, имперская, универсальная. Это принципиальный момент.

Параллельная идеология

К национал-большевизму Агурский причисляет и многих других авторов — Мариэтту Шагинян, Максимилиана Волошина, Осипа Мандельштамма, Андрея Платонова, футуриста Родченко, самого Маяковского, О. Хвольсона, М. Пришвина, А. Ахматову, М. Цветаеву, Н. Тихонова, Н. Никитина, Я. Лившица, К. Чуковского и т.д. Если внимательно приглядеться к советской литературе, — вплоть до Шолохова, не упоминаемого, впрочем, Агурским, — то почти вся она откроется как разновидность национал-больше вистской мысли, поскольку чистого «социалистического реализма»в культуре отыскать практически невозможно, за исключением, разве что, совсем уже «условных» произведе ний, причисленных к культуре по чисто конъюнктурным соображениям. Особенно следует подчеркнуть личность Мариэтты Шагинян, ставшей классиком советской литературы. В ее творчестве и интеллектуальной эволюции сходятся воедино несколько существенных моментов национал-боль шевизма в целом.

Во-первых, она была ассимилированной русифицирован ной армянкой, что прекрасно вписывается в разобранный Агурским феномен социалистической великодержавности, носителями которой часто выступали ассимилированные инородцы — грузины, евреи, армяне и т.д. Если в западных областях (Украина) особенно активными централистами и проводниками промосковских тенденций в партии выступали евреи, то на Кавказе — в Азербайджане и Грузии — активную роль играли именно армяне. Поэтому национал-боль шевистский выбор Шагинян весьма показателен.

Во-вторых, до революции Шагинян была активной участницей религиозно-философского кружка Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, где она познакомилась с гностическим мировоззрением, которым чрезвычайно заинтересовалась. Она начинает свое духовное становление как типичная представительница «нового религиозного сознания». Шагинян одной из первых приняла Октябрьскую революцию, оценив ее мистически. В революции она видела «корни какого-то нового славянофильско-большевистского сознания». После революции она продвинулась по пути гностицизма еще дальше — подобно гностикам-каинитам, она начала рассматривать негативных персонажей «Ветхого Завета» — Хама, Каина, Исава и т.д. — как носителей подлинного духа и предтеч Христа, врага «злого демиурга»-узурпато ра. Ее интеллектуальный гностицизм был прямым аналогом сектантского простонародного гностицизма Клюева или Есенина.

В-третьих, Шагинян была — как и Андрей Платонов и академик Вернадский — поклонницей учения Николая Федорова о «воскрешении мертвых», что является одной из классических тем оперативного оккультиз ма*. Этот же теургический компонент федоровского учения вдохновлял многих евразийцев, особенно «левых» — Карсавина, издателей парижского журнала «Евразия» (муж Цветаевой Эфрон и т.д.). Более того, гетеродоксальная с православной точки зрения, но национальная и антизападная доктрина Федорова была тем идеологическим фокусом, через который»правые» консервативные мистики переходили к приятию коммунизма.

В-четвертых, писательница в своих художественных произведениях пыталась создать «новую пролетарскую мифологию», многие моменты которой являются типичными образцами конспирологического сознания, свойственного традиционному мистико-оккультистскому способу мышления.

В целом судьба Мариэтты Шагинян — это архетип национал-большевистской эволюции, и в этом смысле ее фигура является парадигматической для всего советского национал-большевизма.

Из анализа Агурского складывается настолько впечатляющая картина советского общества в его глубинных мифологических пластах, что создается ощущение, будто мы находимся в параллельном мире, где вся внешняя скучно-догматическая, плоско-утилитарная, жестокая в своей будничности картина официальной советской истории разрешается в глубинной, насыщенной, полной метафизичес ких интуиций и магических происшествий реальности. И эта «вторая реальность» советизма — от его первоистоков вплоть до последних дней — придает всему смысл, наполненность, герменевтическую заостренность. Эта реальность животворная, парадоксальная, страстная и глубокая, в отличие от сухих статистических данных, цензурирован ных исторических сводок или визгливой диссидентской критики, так же нудно, как и советские историки, перечисляющей факты, только не триумфально-оптимистичес кие, но трагично-жестокие.

Михаил Агурский не просто историк с оригинальной схемой. Он человек судьбоносный для России. И символичность его пути проступает в том факте, что умер он не в Иерусалиме и не в Америке, а в Москве, Третьем Риме*, куда приехал на «Конгресс Соотечественников». Более того, не менее символична и дата смерти — 21 августа 1991 года. Последний день Великой Советской Империи, последнее мгновение, когда на огромной евразийской территории национал-боль шевизм еще оставался правящей идеологией.

АРКТОГЕЯ
ВТОРЖЕНИЕ
КНИГИ
ЕВРАЗИЯ