АРКТОГЕЯ  
ВТОРЖЕНИЕ
МИЛЫЙ_АНГЕЛ
ЭЛЕМЕНТЫ
КНИГИ
  ЕВРАЗИЯ  


СОДЕРЖАНИЕ

Введение
АПОКАЛИПСИС ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС

Мы и Миллениум
Парадигма Конца

Часть первая
НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Абсолют Византизма
Грани Великой Мечты
Катехон и Революция
Россия может быть или Великой или никакой
Революционный Консерватизм: вечная актуальность
Великий Проект
Модернизация без вестернизации
Парадоксы Воли или малый народ Евразии
Асимметрия
Царский крестьянский труд
Карл Шмитт: пять уроков для России
Стихии, Ракеты и Партизаны
Война наша Мать
Возрождение Кшатриев
Красная Мать Земля
Солнечные Псы России
Русская Любовь
Русская Вещь
Тезисы о Русском Патриотизме
Родина-Смерть
Без наркотиков
Русский Маршрут

Часть вторая
СОЦИАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Загадка Социализма
Экономика против Экономики
Заговор экономистов
Теоретические источники Нового Социализма
Капитализм: индивидуальное и общественное
Дух Постмодерна и Новый Финансовый Порядок
Ги Дебор мертв. Спектакль продолжается
Медиакратия против реальности
Деньги
Органическая Демократия
Демократия против Системы
Тамплиеры Пролетариата
Террор против Демиурга
Пентаграмма
Метафизика Национал-Большевизма
«В комиссарах дух самодержавья»
«Мне кажется, что губернатор все еще жив…»
Иосиф Сталин: Великое «ДА» Бытия
Апология антифашизма
Просто Большевизм
Тонкий Хлад Революции

Часть третья
РЕЛИГИОЗНАЯ ИДЕЯ

Мы церковь последних времен
«Яко не исполнилось число звериное…»
Евразийство и Староверие
«Кадровые»
«Сторож: сколько ночи?»
Такое сладкое «Нет»…
Возвращение бегунов
На боевом Великом Посту
Бесоборческий Подвиг
Мертвая жизнь







КНИГИ И ТЕКСТЫ А.ДУГИНА


НОВЫЕ ТЕСТЫ И СТАТЬИ

ПУТИ АБСОЛЮТА

КОНСПИРОЛОГИЯ

ГИПЕРБОРЕЙСКАЯ ТЕОРИЯ

КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ РЕВОЛЮЦИИ

МИСТЕРИИ ЕВРАЗИИ

МЕТАФИЗИКА БЛАГОЙ ВЕСТИ

ТАМПЛИЕРЫ ПРОЛЕТАРИАТА

ОСНОВЫ ГЕОПОЛИТИКИ















 

FAQ АРКТОГЕИ

ФОРУМ

Ресурсы
МЕТАФИЗИКА

Персоналии
Рене Генон
Юлиус Эвола
Герман Вирт
Жан Парвулеско

Пишите нам:
webmaster@dugin.ru

dugin@dugin.ru

Заказы книг по почте:
s_melentev@hotmail.com

Директор Арктогеи:
olisava@mail.ru




visitors since 01.07.1999

Rambler's Top100 Service

АЛЕКСАНДР ДУГИН

РУССКАЯ ВЕЩЬ

2001


ГРАНИ ВЕЛИКОЙ МЕЧТЫ

Формула Гердера

Немецкий философ Гердер, вдохновитель национальной линии в немецком Просвещении, повлиявший, кстати, практически на всех европейских националистически ориентированных мыслителей (от наших славянофилов до Барреса), выразил ключевую формулу своего мировоззрения в замечательной фразе: «народы — это мысли Бога». Этим теологическим утверждением, совпадающим, впрочем, с сугубо традиционалистским взглядом на сакральную историю, закладывается основа сугубо интеллектуального, духовного понимания нации и этноса — не просто как биологической или социально-экономической модальности, но как особого мистического организма, существующего ради определен ной духовной цели и объединенного единством уникальной провиденциальной Судьбы. В такой перспективе, каждая нация становится не объектом изучения или внешней коллективной средой, но центральным субъектом истории, сущность которого совпадает со стихией Божественного.

Если «народы — это мысли Бога», то каждый из них имеет свою миссию, которую можно попытаться выразить в интеллектуальных терминах, коль скоро речь идет именно о «мыслях». Сегодня, в момент глубинного исторического кризиса русской нации, в поворотный период ее судьбы более чем актуально задаться вопросом: «Какую именно мысль Бога являет собой Россия? Что именно «мыслит» Бог сквозь русскую нацию, сквозь ее героический и скорбный, полный драм и подвигов путь по векам и пространствам?»

Парадокс России

Обычно судьба народа почти точно совпадает с его реальной фактической историей. Иероглифы национального утверждения отливаются в великие исторические завоевания, свершения, трагические конфликты, гениальных личностей, творения духа. Внутренние силы нации изливаются вовне, застывая в конкретной истории, по отрезкам которой внимательное сознание может восстановить полноту национально го мифа, чьим развертыванием и была национальная жизнь. Герои, вкусы, моды, стили и войны образуют осмысленные знаки, отпечатки одной из «мыслей Бога».

Так дело обстоит практически со всеми народами и нациями, но пытаясь применить это к России, мы тут же сталкиваемся с неким парадоксальным ощущением, что данный метод совершенно к ней не подходит. Фактическая история русских порождает странное впечатление того, что самое главное, самое сущностное в ней остается за кадром, ускользает от взгляда, обращенного к конкретике, прячется за внешней стороной вещей, рассыпая лишь странные намеки на внутреннюю великую тайну. Не то чтобы у нас, русских, не было исторических взлетов или трагических испытаний, великих людей или небесных гениев. Напротив, Россия и русский народ создали множество конкретных памятников — Империю, особую традицию, уникальную культуру. Мы знали безумие победного торжества, триумфальные завоевания, высшее напряжение героической воли, монашеский духовный подвиг, самоотречение и самоутверждение. Мы знали вкус бездны, достигая пределов национального страдания, страшных смут, тяжелого помешательства. И все же интуиция подсказывает нам, что главное осталось нереализован ным, что самое важное еще не явлено нам. Наша история как бы предвосхищает «мысль Бога», доверенную России, она ее далеко не исчерпывает.

Это совершенно ясно осознавали русские мыслители — как патриотической ориентации (славянофилы, Фет и др.), так и критически настроенные нонконформисты, особенно Чаадаев. Быть может, именно Чаадаев (который, кстати, в некоторых своих текстах весьма далек от того образа закоренелого русофоба, с которым он часто ассоциируется у поверхностных исследователей) глубже всех схватил «незаконченность», странность, особость России, ее резкое отличие от других наций. При этом важно не фактическое опровержение его «развеличания» русской истории, но то, что интуиция внутренней, таинственной и парадоксальной стороны национальной истории была настолько для него очевидна, что затмила реальную канву истории. Другое дело, что Чаадаеву не хватило интеллектуального аппарата для адекватного и беспристрастного понимания того, что он так точно предчувствовал.

Любопытно в данном контексте и замечание хрестоматий ного русофоба маркиза де Кюстена, сказавшего о русских — «это народ, который, стоя на коленях, мечтает о великой Империи». Точнее трудно определить наш национальный парадокс, хотя мы должны отрешиться от оскорбительной интонации этих слов. То, что у внешнего наблюдателя вызывает ассоциации со «стоянием на коленях», на самом деле есть лишь следствие той Великой Мечты, которая занимает в тайне национальное самосознание. Русская Великая Мечта, наш непроявленный, внеразумный ориентир принижает, делает относительными все конкретные исторические достижения, порождая иллюзию их «незначимости»,«невеликости». У других наций даже сотой доли свершений и подвигов, подобных русским, хватило бы для того, чтобы вызвать обоснован ную и оправданную историческую гордость, самоудовлетво рение, ощущение исполнения своей миссии. У русских же интуиция какой-то более великой цели, всегда более великой, чем все осуществленное, разъедает чувство самодовольства, гасит его, доводя до гротеска то сочетание глубокого смирения и невероятной гордости, которое характеризует наш национальный характер. Мы добровольно и сознательно «встаем на колени», чествуя тем самым таинственную вертикаль, выходящую за рамки человеческих возможностей, поклоняясь только самому далекому, самому высшему, самому недоступ ному. Таинственное постижение какой-то небывалой, сверхбытийной истины порождает в русских странную мечтатель ность, тонкую тоску, текущую сквозь нашу боль и нашу иронию как указание на истинную «мысль», которую Бог думает сквозь нас, но которая настолько глубока, что выходит далеко за рамки конкретных и внешних свершений.

Славянофилы, угадывающие эту национальную особенность, говорили о «богоносности» русского народа. Но эта «богоносность» парадоксальна — она не сводится ни к исполнению какой-то цивилизационной миссии, ни к чреде великих героических жестов, ни к совокупности культурных и территориальных завоеваний. Она всегда остается не раскрытой, как бы в состоянии сна, отказываясь от воплощений, храня себя, оживая в глубинном и невнятном бодрствующему сознанию намеке.

У России существует две истории — одна фактическая и реальная, прекрасная, но никогда не главная, не полная, не исчерпывающая, не вмещающая до конца нашу Судьбу. Другая — сновиденческая, созерцательная, непроявленная, несущая в себе великое откровение.

Они как две параллельные прямые.


На линии Конца Света

Попытаемся угадать контуры Великой Мечты, этой парадоксальной и непроявленной вести, несомой нами. Это не просто метафизическое утверждение, статичное и полное, как у великих народов Востока. Это не динамизм формообразую щих, рационализаторских свершений, как у наций Запада. Русские предвидят и скрыто утверждают нечто иное, лежащее на грани между рациональной сферой дня (как на Западе) и стихией трансцендентного созерцания (как на Востоке). Именно на этой грани сосредоточиваются энергии эсхатологии, мысли о Конце, весть о скором наступлении которого принес наш Спаситель.

Действительно, линия Конца Света отделяет посюсторон нее от потустороннего, рациональное от сверхрационально го, обыденное от волшебного, существующее от «более чем существующего». По одну сторону от нее подытоживается история народов и наций, оканчивается мозаика осуществив шегося Промысла Божьего. По другую сторону — обнажается от материальных завес и масок само Царство Света, неразбавленная и тотальная благодать Нового Иерусалима, последняя реальность без времени и смерти.

Вкус эсхатологического созерцания скрещивает целый веер духовных тенденций. С одной стороны, взгляд из кончающегося мира на грядущую «парусию», «финальное богоявление» (на сей раз «в силах», во всем ослепительном и славном метафизическом объеме); это порождает экстатический предвкушающий восторг. С другой стороны, взгляд, возвращающийся назад после «восхищения» на «новые небеса и новую землю» на эту ветхую, все еще не кончившуюся реальность, как нечто отвратительное, исполненное мерзости запустения, как «вотчину Антихриста»; отсюда глубочайший скепсис к бытоустроению и радостям земным. Иногда, лишь простое дуновение эсхатологического чувства, без интуирования всей эсхатологической структуры, порождает невыносимый трагизм от пронзительного понимания скорого исчезновения привычного мира, вместе с его ставшим близким человеческим и природным антуражем. Четкое чувство глобальной грани Конца Мира (где бытие балансирует над бездной «сверхбытия»)привносит и иную, более конкретную грань — между «своими» и «чужими». И противоречия при этом склонны приобретать тотальный, онтологический характер, вырастать до гигантских пропорций под давлением серьезности предвкушаемого эсхатологического момента.

Весь этот эсхатологический комплекс, сложный, подчас противоречивый, легко подверженный деформациям и отклонениям от ортодоксальных норм, как нельзя точнее описывает сферу нашего национального бессознательного, нашего потенциального мира, нашей параллельной истории, протекающей сквозь внешнюю канву национально-государ ственной жизни.

Определяя русскую Великую Мечту как мечту эсхатологи ческую, мы получаем возможность объяснить, почему нам «внятен острый галльский смысл и сумрачный германский гений». Мечтая о конце, мы имеем в виду конец не только себя — как нации, народа, государства, но конец всего, завершение цикла, где откроется промыслительная роль не только нашего собственного народа, но всех народов земли. Именно эсхатологизм позволяет определить русского как «всечеловека», как «общий знаменатель» человеческой истории, способный отомкнуть лабиринты материальных иллюзий, скрывающих ангелическую истину бытия человеческих наций. Тот же настрой и та же логика заставляют нас проникать ся мессианским чувством, ощущать в нашем народе сотериологическую(«спасительную») и интегрирующую функцию.

Линия конца времен проходит сквозь нас. Именно она «девальвирует» уже свершившуюся национальную историю как нечто ничтожное и незначимое по сравнению с тем, что составляет нашу национальную сущность, по сравнению с великим единственным мигом Второго Пришествия, царями и слугами которого наша избранная нация станет, пройдя сквозь апокалиптический огонь.

Но конец времен не просто один из моментов будущего. В этой точке время соприкасается с вечностью, пространство — с отсутствием пространства. Значит, эсхатологическая мечта русских не обязательно направлена вперед, в будущее. Вектор вечности проходит перпендикулярно к линии времени; он означает разрыв длительности, мгновенное исчезновение времени. Значит. русская мечта о конце мира не может иметь ничего общего с идеями «прогресса», «эволюции» и т.д. Или точнее, «прогресс»и «эволюция» суть те концепции, в которых наше национальное бессознательное нашло себе весьма неадекват ное, грубо приближенное выражение в ту эпоху, когда церковно-монархические формы эсхатологического чувства почти полностью потеряли жизненность и перестали соответствовать национальным чаяниям. Интуиция эсхатологии носит вневременной характер, и русские очень ясно предчувствуют это. Поэтому не грядущее наступление нового Золотого Века заботит Россию, но прямое и внезапное откровение полноты истины, обнажение всей тайны небес, даже если ценой за это преображающее видение будет прекращение истории, конец человечества (а не его»улучшение», «развитие», «усовершенство вание» и т.д.). Конец присутствует «здесь и сейчас». От этого так интенсивно и отвлеченно одновременно переживают русские реальность — то буйно вмешиваясь, врываясь в нее, то неожиданно застывая во внутреннем невыразимом созерцании.

Эсхатологический сценарий в русской истории

Православное сознание в полной гармонии с национальным бессознательным русских видит конец времен на трех уровнях:

1) как апокалиптическую катастрофу , предчувствие которой так глубинно переживается русскими начиная со второй половины XVI века; 2) как битву между слугами антихриста (как правило, воплощенными для русских в фигуре «пришельца») и верными церкви;

3) и наконец, как финальное преображение мира в лучах Второго Страшного Пришествия Господа нашего Исуса Христа.

При этом на всех трех уровнях русские воспринимают эсхатологические события как нечто глубоко национальное, имеющее отношение прежде всего и в первую очередь именно к судьбе России и русского народа.

Как катастрофу переживаем мы нашу историю практичес ки с самого начала возникновения России. Два первых русских святых Борис и Глеб — мученики не только за Церковь, но и за православное, христианское государство, за Святую Империю. Они — князья, и их мученический венец определяет парадигму нашей национально-государственной истории. С одной стороны, они залог общенациональной верности Небесной Церкви, соединенной с русским народом именно через его вождей и правителей. С другой стороны, житие их наполнено мрачными эсхатологическими предчувствия ми, и убийца Ярополк предстает не столько закосневшим приверженцем дохристианского, «еще не просвещенного» национального прошлого, сколько предтечей грядущих эсхатологических потрясений, как прообраз Антихриста.

С конца XV века антихриста ждут на Руси уже все, и дальнейшие катаклизмы истории воспринимаются нацией исключительно в катастрофическом ключе, что достигает своего апогея в расколе. Петр, Октябрьская революция и, наконец, перестройка — самые сильные потрясения, в которых все с новой силой вспыхивает исконный русский эсхатологизм, прорывающийся сквозь внешние псевдо-рациональ ные и заимствованные с Запада учения, формулы, клише. Постоянное чувство линии конца давит на народ всем своим онтологическим весом, заставляя его метаться между жаждой мученичества, восторгом пакибытия и тоской о наличествующем. Национальную катастрофу мы переживаем в течение всей нашей истории, и это не случайно, но вполне логично для нации, центрированной на эсхатологической проблематике.

Второй аспект эсхатологии — финальная битва — тоже окрашивает собой нашу историю. Враги «богоносного народа», русских, являются врагами той эсхатологической миссии, которая ему доверена. Следовательно, в фигуре национального врага обязательно должны проступать «черты антихриста». Однако восприятие чисто внешнего врага как воплощения эсхатологического противника у русских никогда не принимало таких радикальных форм, как у многих других народов. Даже в самых жестоких войнах, ведомых русскими, враг России прямо не отождествлялся с воплощением чистого Зла. В этой странной для мессианского народа сдержанности проявилась глубинная интуиция собственной сакральной значимости, собственной «всечеловечности», которая даже для воплощения Зла предполагала сугубо национальный, русский контекст. Эсхатологическая битва носит для русских сугубо внутренний и, шире, внутринациональ ный характер, где негативный эсхатологический полюс ощущается как нечто, тоже имеющее отношение к России. Извне в русском мифологическом осознании истории приходит только влияние, тенденция , обретающая полное и законченное воплощение в каком-нибудь сугубо националь ном персонаже. В этом реализуется на национальном уровне христианская идея Иуды, парадигмы предателя, который принадлежит к самому внутреннему кругу учеников Спасителя, а не приходит из вне. Линия разделения осознается как нечто слишком сакральное для того, чтобы совпадать с простыми географическими или культурными границами континента-России. Мессианский русский народ для сакральной полноты должен нести в себе самом оба эсхатологи ческих полюса, иначе речь шла бы не о «всечеловечности», но о возведенном в сакральный ранг национальном эгоизме.

И наконец, тема конечного преображения также имеет у русских сугубо национальный смысл. Это Преображение относится в первую очередь к России, и уже через Россию преобразится вся остальная реальность. Образ чистой преображенной Родины и лег в основание концепции Святой Руси, но важно, что и здесь речь шла об эсхатологической перспективе, о великой мечте, сбывающейся лишь в точке конца, а не об удовлетворенности имманентным наличествующим национальным бытием. Преображенная Россия существует как таинственная параллель России катастрофической, страждущей и ведущей страшную битву с антихристом. Она дрожит в тонком сне национальных предчувствий, обнаруживая себя сполохами безумного национального счастья, счастья просто быть русским, родиться русским, умереть русским. Потом снова исчезает в океане ветхих пейзажей, где обустроенные островки культуры размываются проступающими стихиями живой и бесформенной русской материи.

Вся наша национальная история, осененная таинственным и ускользающим знаком великой мечты, протекает ради последнего жеста, последнего действия, последнего мига. Тогда две параллельные сомкнутся. Внутреннее содержание нашей национальной сущности раз и навсегда вытеснит темные маски материальности. Разверзнется последняя катастрофа, состоится последняя битва и грядет последнее преображение.

Это может произойти только как «всечеловеческое», «всекосмическое» событие. Всякие относительные, даже самые страстные порывы к реализации великой мечты прежде достижения точки конца времен окажутся лишь очередным разочарованием, и новое поколение обнаружит «внешние», «темные» влияния за формой, которая предстанет поначалу как истинный русский Триумф. Любые компромиссы с нашим национальным идеалом невозможны, они будут отвергнуты и разоблачены рано или поздно под давлением глубинных сакральных интуиций народа. Наша историческая цель — второе пришествие. Мы понимаем его как благой, национальный, русский исход Истории вопреки антихристовой пародии, которую готовит планете современный мир через чахлую рациональную утопию «нового мирового порядка».

Только тотальное свершение великой мечты оправдает все наши страдания и что, быть может, еще важнее, объяснит все нелепости нашего пути сквозь века и земли.

Смысл России в том, что сквозь русский народ осуществит ся самая последняя мысль Бога, мысль о конце света.


АРКТОГЕЯ
ВТОРЖЕНИЕ
КНИГИ
ЕВРАЗИЯ