СМЕРТИ ВЕСЁЛЫЙ СМЕХ

Александр Дугин
Журнал "ОМ", №68, ноябрь 2002 г.


Через плечо врача я заглянул в его тетрадку. Там были имена умирающих и его сухие комментарии. У кого-то показания пульса, у кого-то показания кала. Напротив одной фамилии было написано "неадекватен".

"Неадекватен" был мне особенно близок. Перед тканью небытия вполне можно стать неадекватным. Труп неадекватен жизни, и кто шагнул за черту, пока еще не испустив дух, просто забежал вперед.

Я думаю, что сам я когда-то давно поспешил забежать вперед.

Чингизхана ребенком пугали собаки. Гумилев намекал, что Чингизхан был с отклонениями - для монгольского мальчика бояться вездесущих собак было скандально.

Он родился от светлого духа, пробившегося сквозь дымник юрты, и глядя на собак он вспоминал, видимо, щетинистую шкуру смуглой матери Алан-гоа, впервые замеченную отцом. Я подозреваю, что бедных "бдительных ангелов" к "дочерям человеческим" влекло нечто иное, нежели их красота...

Забегая вперед - мы забегаем назад.

Страстотерпец Аввакум в детстве увидел мертвую корову. С этого момента его судьба была предопределена. У меня есть навязчивые мысли об окраске этой замеченной им невзначай издохшей скотины. Но я о них умолчу.

Узнал, что есть целая область в медицине, которая занимается состояниями, непосредственно предшествующими уходу. Это "терминальная" медицина или "паллиативная медицина". Очень странная сфера, где мы ускользаем от одержимости других врачебных зон - починить человеко-механизм во что бы то ни стало. Или сымитировать по меньшей мере процесс. Терминальная медицина не лечит. В ней есть что-то философское. Я давно не видел таких интересных взглядов как у пациентов и сотрудников Хосписа. В центре их внимания - именно то, что должно быть в центре нашего общего внимания. Они обслуживают "уход", "переход", "терминус", "границу". Внешне - это банальный гуманитаризм, внутренне люди влекутся тайной смерти, как она открывает себя полнее всего - в момент раскрытия своего бутона в фатально ускользающем человеческом теле.

Агония может быть рассмотрена как самостоятельный цикл, как отдельный и самозаконченный мир. Мы знаем о циклах жизни бабочки и подозреваем, что в эти сроки она проживает полную драматическую судьбу - взлета, любви, питания, иссыхания и рассеяния. Бабочка и агония. Греки называли душу "бабочкой" -- "psyche". Мы называем душу -- "дыханием", имея в виду последний вздох.

Последний или не последний?

Терминальная медицина точно знает, что душа, а что нет. В заветный миг все останавливается, палата замирает и невидимый свет сыпется на всех присутствующих из ниоткуда. Мы призваны границей, только облегчите наши невыносимые мысли холодным лунным прикосновением бесстрастного внимания.

В Хосписе я впервые встретился с той фигурой, которая фасцинировала меня со времен мутной юности. 20 лет назад мы решили прочитать "Графа Монте-Кристо" и выяснить, кто был там главным героем. То, что не Эдмон Дантес было всем очевидно, так как ничто не может быть таким банальным, каким хочет казаться. Это - стартовая позиция неадекватности.

Было несколько версий. Первая, что главным героем является граф Шато-Рено. Он появлялся несколько раз в конце книги и произносил человечеконенавистнические, ультра-аристократические ницшеанско-эволаистские речи. Мы вначале решили, что все остальное - лишь деверсионистское прикрытие - "кувертюр" -- этой "полит-некорректной" речи, которую Дюма решил внедрить в жадное до шифров и конспирологических модулей сознание французских читаталей.

Вторая версия состояла в том, что главным героем является отрицательный персонаж - банкир Данглар. Намеком на его избранность мы посчитали сцену, в которой он, потеряв все под воздействием прямолинейной и поэтому малопривлекательной ригидной линии мстительного и совершенно нехристианского Дантеса, стоит на берегу ручья на четвереньках и мотает головой. Его толстая, красная и грустная голова на фоне маленьких безразличных серых волн о многом поведала. В ней был намек на главное. То, что произошло с его шевелюрой, имело герметический смысл...

Но эти варианты пришлось оставить, когда повествование дошло до новой фигуры. Это был "доктор мертвых". Его вызвали (предварительно подкупив) для лжеосвидетельствования трупа.

Дюма был расшифрован. "Граф Монте-Кристо" -- повествование о смерти и о ее диагностике. "Доктор мертвых" -- ключ. Роман посвящен проблеме перехода и квалифицированной экспертизы, где этот переход совершен, а где пока еще нет. Далее: переход откуда куда? Так ли мы уверены, что мир, где находимся, это жизнь, а где будем находится - как павшая Аввакумовская корова - это смерть?

Только "доктор мертвых" знает точные пропорции, но и его - эту величественную, трагичную ветхую днями фигуру - можно подкупить...

"Доктор мертвых" мягок, говорит тихим голосом, никогда не лжет. Лгут все, только не он. Ему не зачем лгать. Он только констатирует факт: "граница пройдена". Он ставит странный диагноз: "вот свет" -- "вот тьма". Он -- перешеек адекватности между двумя безднами. Мы тянемся к нему, к этой оси агонии, к этому столпу бессмысленного и безнадежного утешения, содрогаясь от щемящего сердце и живот веселого ужаса.

Смерть нелокализуема по определению, так как она бесконечное, в которое обернуто конечное, это колыбель наша - смерть, холодная, жестокая, нежная и с градусами. Это ее ладони мы ощущаем, когда среди ночи звонко воем во сне, пугая севших на подоконник духов. И все же она зацветает на определенном терминальном пространстве, когда начинают синеть пальцы и ступни, и бодрая изморозь поднимается выше и выше - "синим, я люблю тебя, синим" перефразируя Лорку -- azul que te quiero azul.

В умирании вмещается бытие, прыгающее в небытие. Это искупительное действие - умирание. Сколько было грязного, ворочающегося в вегетативном сале пульса - действий, перемещений туловища, дрожи, уколов, испугов, трепета ярости, расслабленной слюнотекущей неги... Сколько глупых - ультра-глупых слов - сказано и замыслено. Казалось бы не уйти от ответа, и без милосердной косы что-то неизбывно страшное должно было бы непременно случиться. Но приходит восторженный миг, зажигают вечерние лампы - люди как правило рождаются и умирают к ночи - и личность стерта, все забыто и прощено, из отвердевшего только что дышавшего плода вырывается сноп небесных брызг. Как будто ничего не было. И лицо покойного расправляется, плавясь, в совершенно иной сосредоточенной мине. Будто в бездну бросили взгляд и увидели Того, кто воистину смотрит. Раз: и все переменилось. Поменялись ролями, рокировка.

Мир - это большое пространство умирания. Это огромная приемная в решающем кабинете, где стол, стулья и работает радио, а стены слегка потрескались и иссохли. Все, что есть на этом свете - создано на том.

Смерть - архитектор жизни. Мы видим здание, но не видим архитектора. Чертеж в надежных руках конторщиков -- докторов "паллиативной медицины".

Все к чему мы прикасаемся, пронизано тканью смерти. Паскаль, отпрыгивавший от бездн, видел в этом негативную основу. На самом деле, все тоньше. Просто смерть надо научиться любить, слышать ее голос, внимательно следить как невидимым узором проходит она по колыхающейся массе "пока живого". Бытие "терминально". Это не изъян, не катастрофа, не скандал и уж совсем не навет. Надо научиться просто и чистосердечно признать за ним (за нами) эту вину. Интереснее всего, что наступит, когда приговор будет приведен в исполнение. Настолько интереснее, что и жить - уже сейчас, заранее, заведомо, надо учиться "после приговора".

К чему бы мы ни прикоснулись, стоит искать "доктора мертвых". Свой лекарь такой квалификации есть у каждой вещи, у каждого чувства, у каждой ситуации, у каждого народа. Везде, где всплывает пятно "неадекватности", следует приглашать такого эксперта. Он расскажет вам с точностью кукушки сколько еще осталось... И как идут процессы... И будем ли тянуть или пора съезжать...

Я слышу повсюду звон. Я вижу сквозь тела как сквозь витрины. Я чувствую сладковатый запах Хосписа через массовый какафонический слив "о де Калоней", духов и деодорантов.

Смерть смеется, она веселее, чем вы думаете. Ее истинный цвет - желтый, у нее каштановые ногти и большая вилка в сахарном кулачке.

"Ах, гробы мои, гробы,

Мои светлые домы..."

Поют староверы, пообедав.



АРКТОГЕЯ


Rambler's Top100Rambler's Top100

Кальяны от 299 руб. 500 моделей - колбы для кальяна. Интернет магазин Кальянов 24 часа.