FINIS MUNDI

Finis Mundi
предача 3
ГУСТАВ МАЙРИНК ДЫХАНИЕ КОСТЕЙ



Этот пассаж из книги Вальпургиева Ночь австрийского писателя Густава Майринка прекрасно характеризует его мировоззрение.
Волшебная точка, уникальное пространство, в котором происходит контакт посюстороннего с потусторонним, тревожный, зловещий, магический миг перехода от этого к Иному, от времени и пространства к вечности и вездесущести, от конечного и преходящего к бесконечному и нескончаемому...
Конечно, же Густав Майринк никакой не писатель. Лишь на основании самых формальных показателей его труды можно причислить к литературе. Подобно Лафкрафту, Клоду Сеньолю, Жану Ре Майринк обращался к литературе лишь как к вспомогательному средству. Его основной и главной профессией была совершенно иная область область эзотеризма, магии, оккультных наук. Он не писатель интересующийся мистикой, но мистик, интересующийся литературой. А это большая разница.



Густав Майринк родился 19 января 1868 года в Вене. Его мать была известной актрисой. Отец могущественный министр барон фон Фарнвюлер. Брак был гражданским, и из-за незаконнорожденности Майринк взял себе фамилию матери. В юности Майринк попытался заниматься коммерцией, но не очень успешно. В скором времени он нашел свое настоящее призвание сфера оккультного.
Вначале Майринк пытался совмещать светское и мистическое. Согласно одному анонимному доносу, он даже использовал магические операции для того. Чтобы добиться успехов в банковском деле. Но возможно, это были лишь наветы.
Как и Эвола Густав Майринк в какой-то момент очутился на пороге самоубийства. Но странный случай воспрепятствовал этому. Сам он в автобиографическом рассказе Лоцман описывает эту ситуацию так:

Но роковая линия суицида не оставила Майринка. Спустя много лет, его двадцати четырех летний сын Харро Фортунат окажется в том же положении. Посреди комнаты с пистолетом в руке. На этот раз чуда не произойдет. Самоубийство сына потрясет Майринка. В письме к другу он признавался:



Став на стезю оккультных поисков Густав Майринк интересуется наиболее глубинными и серьезными сторонами мистики. Остроумия, ироничность, парадоксализм, холодный ум, определенная доля скептицизма все это отличает его от обычных представителей неспиритуалистической среды, в которой Майринк вращается. Теософы и оккультисты, как правило, легковерны, тщеславны, сентиментальны и ограниченны. В отношении потустороннего они стоят чаще всего в пассивной позиции. Смакуя гротескные системы и экстравагантную терминологию, поддаваясь на циничные трюки восточных шарлатанов, впадая по поводу и без повода в гуманистический пафос и повторяя бредни о гималайских учителях, махатмах, белых братьях и т.д., неоспиритуалисты подсказали писателю многие юмористические сюжеты для его едких новелл, высмеивающих эти круги. Но и чванливая тупость профанического мира с его жандармами, врачами, чиновниками и обывателями не могла внушить Майринку, человеку укушенному духовным змеем, никакой симпатии.
Майринк среди гротескных масок современного спиритуализма ищет чего-то более глубокого и серьезного, входа в подлинные тайники оккультного, замаскированные претенциозным и фальшивыми подделками и запутанными в лабиринтах шарлатанизма.
Кое-что ему удается найти. Цепь Мириам, маго-герметический орден Джулиано Креммерца, одна из самых серьезных инициатических организаций Запада. Посвящение в Цепь Мириам во многом предопределит дальнейший путь Майринка, даст сюжеты его главных литературных романов.
Майринк получает инициацию в алхимические опыты, которые он проводит вместе с известным современным алхимиком Александром фон Бернусом в его лаборатории Солуна. Проходит тантро-магические степени, осваивает опасные и трудные практики реализационной магии.
Мало по малу обратная сторона проступает в его жизни все яснее и отчетливей.
Вместе с тем он выбирает форму для фиксации своих поисков в потустороннем мире. Ей становится литература.
Самым знаменитым произведением Майринка, принесшим ему мировую известность был первый написанный им роман Голем. Без сомнения, это самое удачное в художественном смысле его произведение. По роману ставились спектакли, он выдержал множество переизданий, его экранизировали экспрессионистские режиссеры.

Голем не исчез окончательно. Он появляется снова и снова каждые тридцать три года безбородый, с желтым лицом монгольского типа, в старинной выцветшей одежде. Некоторое время он идет по кварталу и вдруг становится невидимым.
Майринк превратил древнюю легенду в драматическое тревожное повествование о поиске героем Атанасиусом Пернатом своего высшего Я.
Атанасиус Пернат сталкивается с Големом наяву. Это порождает в нем бурю новых и странных чувств, тревожных, страшных мыслей и видений. Он ясно ощущает, что приближается к краю бездны, в которой ему откроется какое-то невероятное, невозможное знание.
Он обретает духовного учителя каббалиста Шемайю Гиллеля. Гиллель открывает пернату смысл явления Голема:


Книга Иббур на древнееврейском означает зачатие. Речь идет о втором рождении, волевом инициатическом, трансцендентном рождении свыше. Майринк вкладывает в уста каббалиста Гиллеля самый главный закон Традиции. Мир Духа не просто продолжение обыденной человеческой реальности, не культурный довесок и не продукт человеческих фантазий. Эта конкретная преображающая реальность. Когда она вторгается в жизнь человека, то меняет в ней все. Ситуации, люди и вещи, события и предметы утрачивают старое привычное значение и предстают в совершенно новом свете. Сон и явь меняются местами. Чудесное становится обыденным, обыденное представляется фантастическим и невозможным.
И тогда человек начинает понимать, что Голем это не какой-то экстравагантный миологический персонаж, но само человеческое естество, тот труп из праха и глины, который мы ежедневно носим с собой, зеркальное изображение, получившее самостоятельность. Голем это наше собственное малое я, ограниченное разумом, пространством и временем, но увиденное в молниеносной вспышке инициации, озарения вечным духом.



Главный герой Майринка через множество инициатических испытаний достигает заветной цели. Он заключает химический брак с Мириам, дочкой Гиллеля. Брак в потустороннем мире, которому предшествует кошмарное мучительное сожжение обоих.
Еще подробнее Майринк развивает эту тему в романе Белый Доминиканец. Здесь обширная необъятная тема духовного значения Любви мужчины и женщины переводится в законченную почти техническую оккультную формулу. При жизни истинное слияние двух существ в одно а это и есть тайная и высшая задача инициатической Любви невозможно. Кто-то один из влюбленных должен умереть. Или оба. Но слово Любовь AMOR состоит из частицы А (отрицание) и MOR или MORS (смерть). В Белом Доминиканце смерть возлюбленной Офелии становится для главного героя Христофора Таубеншлага путем и к ее воскрешению и достижению тотального бессмертия. Два становятся Одним. Рок противоположностей жизнь-смерть, мужчина- женщина преодолевается героикой алхимического брака. И снова как и в Големе все венчает огонь, мистический огонь оперативной духовной алхимии. Этот огонь сплавляет между собой две половины меча, завершая длительное и драматическое приготовление монады.
Тема огня и тема химического брака, дающего начало появлению нового существа Андрогина, Ребиса а также само имя мистической невесты Атанасиуса Перната Мириам, все это явно заимствовано Майринком из арсенала инициатических идей и методик Джулиано Креммерца.
Передо мной манускрипт, с фрагментами реализационных эвокаций Цепи Мириам. Надпись на первой странице предупреждает о строгой конфиденциальности документа. Но яснее, чем это сделал Густав Майринк раскрыть секрете школы Джулиано Креммерца невозможно. Нарушим запрет и мы.

Не пугайтесь и не озирайтесь по сторонам, самую центральную часть текста мы опустили по соображениям политической корректности.
Рожденному свыше наш привычный мир представляется кошмарным и пугающим театром теней. Обыденное предстает чудовищным, то, что люди мира сего просто не замечают бросаются в глаза. Как в периоды психического расстройства или в наркотическом опыте слова странно меняют смысл, формы предметов расплываются, знакомые ситуации и самые обычные люди кажутся зловещими знаками пугающими монстрами.
Такой взгляд на посюстороннее из потустороннего вдохновил Густава Майринка на целую серию бытовых зарисовок . отраженных в его рассказах, романах, новеллах.
В устах посвященного даже обычные австрийские имена начинают звучать как-то особенно зловеще


все эти галлюцинативные персонажи кишат в произведениях Майринка.
Эстетика чрезмерности служит писателю для того. чтобы передать специфически инициатическое восприятие мира и людей тем, кто посвящен в реальные таинства.
Жандармы и старьевщики, нищие и циркачи, ученые и светские дамы несут на себе безошибочно схватываемую Майринком печать големичности. Это лишь глиняные фигуры. Хабал гармин, дыхание костей, гротескные марионетки, ведомые случайно пришедшими демонами.
В некоторые критические моменты истории, в периоды социальных потрясений эта гротескность становится явной не только для посвященных, но и просто для внимательных свидетелей. И тогда обнаруживается, что человек это не человек, но скорлупа, тень, личина, под которой прячется вереница темных духов. Причем речь идет не только о явно одержимых, но обо всех без исключения.
Ситуация начала века, в которой жил и писал Гстав Майринк поразительно напоминает то безвременье, в которое довелось жить нам.



Химеры обезумевшей реальности пытаются сбить посвященного с пути. Темное население ближнего зарубежья в магическом смысле, естественно эфиальты, гоблины, скорлупы, клиппот, призраки стремятся захватить ищущего пробуждения в свой страшный и бессмысленный хоровод. Сразу за магической границей лежит малопривлекательный мир. В общем и целом напоминающий наш собственный он также бессмысленнее и скучен, также эфемерен и преходящ, так же пуст и невразумителен. В суетной жизни мелких демонов не больше смысла, чем в заботах государственных чиновников или новых русских. Такие же косые оплывшие рожи, тот же глуповатый хохоток, та же терпкая влажная мразь души. Более того, между этими двумя пластами реальности существует крепкий сговор. Их объединяет общая тайна тайна пустого ореха, желающего быть расколотым...
Герои Майринка по долгу плутают в лабиринтах внешних сумерек, сталкиваясь со всем черным пантеоном стражей порога. Миновать их не так-то просто. Страх и влечение, раз возникнув, могут погубить все дело навечно.
Магическое пробуждение не для чистоплюев. Темные демоны часть нас самих. Ведь мы големы, оживленные тусклым мерцанием не принадлежащей нам жизни. Данной в рассрочку и с возвратом. Мы сами дыхание костей. Стражи порога.
Только признав это, перешагнув через отвращение (и самоотвращение) можно пойти дальше, вглубь манящих регионов духа туда, дворцы волшебного Андрогина, где нет времени и пространства и лишь белые крылатые фигуры строго и сосредоточено чертят сложные геометрические фигуры на желтом пергаменте судьбы мира и логику космических циклов...

Теме прорыва за опасные владения Стражей Порога, доминионы черных двойников, посвящен самый объемный и сложный роман Густава Майринка Ангел Западного Окна. Он повествует о духовном пути английского алхимика и мага Джона Ди. Лабиринты уводящих от цели магических ситуаций воплощены в двусмысленной и тревожной фигуре зеленого ангела, вестника промежуточного мира, состоящего наполовину из сублимированных энергий плоти, а на половину из сгущенных дыханий потустороннего. Центробежная сила действует не только на периферии в мире материи, но и на более приближенных к центру орбитах. В этом и состоит риск магического пути здесь можно навсегда остаться черным сателлитом какой-то вторичной и зловещей демонической звезды...
Сам Джон Ди, которого посвященные из ордена Golden Dawn in the outer, считали создателем могущественного енохианского языка, (это и был язык зеленого ангела) преодолевает хотя и с большим трудом все препятствия.
Но другой персонаж художественно более выразительный Бартлет Грин навсегда остается в промежуточном измерении в мирах Изиды Черной, лунной матери, покровительницы кошек, нищих, акробатов и бродячих актеров. (Честно гвооря, и это не мало).
Бартлет Грин в Ангеле Западного Окна рассказывает о своей инициации в культ Черной Изиды:

Внезапно я увидел странный мир: в воздухе кружились синие неведомой породы птицы с бородатыми человеческими лицами, звезды на длинных паучьих лапках семенили по небу, куда-то шествовали каменные деревья, рыбы разговаривали между собой на языке глухонемых, жестикулируя неизвестно откуда взявшимися руками...

черный дым ... на самом горизонте... какой-то плоский, словно нарисованный.. Чем выше он поднимался, тем становился шире, пока не превратился в огромный черный треугольник, обращенный вершиной к земле. Потом он треснул, огненно-красная рана зияла сверху донизу, а в ней с бешеной скоростью вращалось какое-то чудовищное веретено... наконец я увидел Изиду Исаис. Черную Мать.. Тысячерукая она ткала на своей гигантской прялке человеческую плоть ... кровь струилась из раны на землю, алые брызги летели в разные стороны.... попадали на меня, теперь я стоял окропленный зловещей экземой красной бубонной чумы, видимо, это и было тайное крещение кровью...
... на оклик Великой Матери та, что спала во мне подобно зерну, проснулась, и я, слившись с нею, дочерью Исиды, Исаис, в единое двуполое существо пустил ростки на земле вечной жизни...


Впечатляющее описание первой стадии тантрической инициации. Слияние с дакиней ипостасью черной богиней Кали. В алхимии это называется режимом женщины. Доминацией Луны.


Дщери Иерусалимские! Черна я, но красива. Как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы...
О как ты прекрасна, возлюбленная моя, как ты прекарсна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими, как стадо коз, сходщих с горы Галаадской...
Восстани, севере и гряде, юже, и повей во вертограде моем, и да потекут ароматы мои


Густав Майринк отчетливо понимал, что в нашем мире что-то радикально меняется. Конечно, законы магии и алхимии в сущности одни и те же, но космические циклы влияют на способы и пути духовной реализации.
Майринк подобно Генону и Эволе однозначно констатирует мы живем в самой низшей точке космической полночи, в период великой Вальпургиевой Ночи.

Вальпургиева Ночь так и называется один из его романов.

Для посвященного всякий мир темница, и всякая эпоха путы, ведь он стремится к полному освобождению от законов времени и пространства. Но все же есть такие миры и моменты времени, когда дело обстоит особенно плохо. Стяжать спасения особенно трудно. Пробудиться особенно тяжело. Это период конца цикла. Кали-юга. Железный век.



В конце жизни сам Майринк принимает буддизм в тантрической версии Бо-Ин-Ра. В эзотеризме Востока он видит единственный ответ на проблемы, поставленные Вальпургиевой Ночью. Центром которой является выродившийся, утративший свою духовную традицию Запад.
Майринк умер 4 декабря 1932 года. К этому времени его литературная слава сошла на нет, последовавшие за Големом чисто эзотерические романы Зеленый лик, Белый Доминиканец, Ангел Западного Окна были встречены критикой и читателями с прохладным безразличием, став достоянием профессиональных мистиков. Любопытно, что на итальянский почти все романы Густава Майринка перевел никто иной, как Юлиус Эвола. Вообще Эвола очень ценил Майринка, считая его редчайшим исключением среди современных западных эзотериков. Их объединял и интерес к алхимии и магии, и тантризм, и контакты с Цепью Мириам Креммерца, о совершенно особенный холодный аристократизм, полное отсутствие неоспоритуалистической сентиментальности. Генон более строгий и более академичный, напротив, относился к Маринку довольно скептически, считая, что слишком откровенное изложение эзотерических идей в художественной форме чревато пародией и искажением их содержания. Кроме того Генон крайне неприязненно относился к буддистской традиции.
В нашем распоряжении находится удивительно интересная переписка относительно творчества Майринка между Геноном и Эволой. Эвола всячески защищает Майринка, причисляя его к высочайшим авторитетам современного эзотеризма.
Свою смерть Густав Майринк предчувствовал заранее. В последний день он расположился в кресле на своей вилле и обратил взгляд на поверхность расположенного рядом Штарнбергского озера. Успокоив жену, убежденный, что речь идет о простом переходе в иное состояние, Густав Майринк умер так и не сомкнув глаз.
Нет сомнений, что его прямая гордая фигура с обритым черепом вступила в магический круг людей, грудь которых украшена серебряными табличками с надписью Союз питомцев утреннего рассвета.
Друг Майринка австрийский поэт Оскар Винер задолго до этого написал строчки, приводимые Майринком в Големе

А где сердечко из коралла?
Оно на ниточке висело
И на заре сгорело алой...