Юлиус Эвола

ЛЮДИ И РУИНЫ
(глава VII: "История - историзм")

При определении предпосылок консервативной революции, мы предложили обратиться к историзму. Именно этим мы теперь и займемся, во первых для того, чтобы установить общие теоретические предпосылки, и, во вторых, поскольку шоры историзма препятствуют людям принять определённые изложенные здесь идеи, именно вследствие широко распространённого мнения, состоявшего в том, что «исторический смысл» исключает возможность их осуществления.

Для начала заметим, что важность, которую обычно придают понятию «история», есть чисто современное явление, чуждое всякой нормальной цивилизации, и тем более персонификация истории в виде своеобразной мистической сущности, предмета суеверной религии; подобно множеству других персонифицированных абстракций, которые входят в моду в определённую эпоху, вследствие своей «позитивности» и «научности», многие пишут их с заглавной буквы, как другие – имя Бога.

Основной, наиболее общий смысл историзма заключается в сближении процессов упадка и инволюции, приведших к переходу от цивилизации бытия - т.е. устойчивости и формы, подразумевающих приверженность вневременным принципам – к цивилизации становления, т.е. изменения, текучести, внешних условий1. Это отправная точка. Во второй фазе, ценности переворачиваются. Процесс деградации расценивается, как нечто позитивное, которому не только не стоит противиться, но, который, напротив, необходимо принять и превозносить как желаемое. Так, например, понятия Истории, «прогресса» и «эволюции» во многих случаях оказываются внутренне связанными, историзм зачастую предстаёт как неотъемлемая часть прогрессистского оптимизма и философии Просвещения, характерной для всего XIX века на фоне которой разворачивалась рационалистической, сциентистикой и технической цивилизация.

С другой стороны, историзм в особом значении этого слова, лежит в основе философского течения, родоначальником которого можно считать Гегеля. Основными представителями этого направления в Италии стали Б.Кроче и Дж.Джентиле. Именно с этой точки зрения необходимо анализировать дух и «моральность» историзма.

Известно, что Гегель стремился соединить царство реального с царством рационального, в результате чего родилась знаменитая аксиома: «Всё реальное – рационально, всё рациональное – реально». Мы не будем рассматривать здесь эту проблему с метафизической точки зрения и так сказать sub specie aeternitatia2. Однако с человеческой, конкретной точки зрения этот принцип несомненно двусмысленен как минимум по двум причинам. Первая состоит в том, что для его признания необходимо обладать непосредственным, априорным,  точным знанием того, что есть «рациональное», и что считать соответствующим порядку или закону, отражением которого всегда является история и любое событие. Поэтому расхождения, разделяющие «историцистов», уже на этом этапе становятся довольно значительными. Действительно, каждый обращается к субъективным спекуляциям на уровне университетской философии; здесь совершенно отсутствует та высшая сила видения, которая превосходит мир явлений, и остаётся лишь та, которая соединяет наиболее явные причины исторических событий. Второй причиной является то, что даже если мы захотим довериться тому, что тот или иной считает «рациональным», в текущем опыте мы никогда не сможем констатировать тождественность рационального и реального; поэтому возникает вопрос тот, кто утверждает эту тождественность называет нечто реальным, потому что оно рационально, или же он называет нечто рациональным, поскольку оно просто реально, поскольку этому нечто удалось заставить признать себя.

Оставив в стороне чисто философскую проблематику этого вопроса, который мы рассмотрели в другой нашей работе, критикуя «трансендентный идеализм» в его совокупности3 – этих замечаний достаточно для того, чтобы выявить двусмысленный и зыбкий характер историзма. Поскольку этот мир является миром становления и характеризуется изменениями – всё более стремительными и хаотичными в современное время – событий, ситуаций и сил, то, как справедливо заметил А.Тилгер, историзм сводится к «пассивной философии свершившегося факта», к теории, признающей «рациональность» всего, способного заставить признать себя и лишь благодаря этому4. Но, с другой стороны, равным образом это может обернуться принятием «революционных» позиций, когда отказываются признать реальное как «рациональное».

В этом случае, выносят приговор всему сущему, во имя «разума» и «истории», истолковываемых в данном направлении. Третье решение является комбинацией двух предыдущих: оно состоит в том, что определяют как «антиисторическое» всё то, что пытается утвердиться, все, что стремиться к реализации или восстановлению порядка иного, нежели существующий ныне, но не преуспевает в этом, но оправдывает его и признаёт «рациональным», если он одерживает победу и заставляет признать себя, поскольку в этом случае он становится «реальным».

Следовательно, в зависимости от случая, историзм становится на службу людям способным реанимировать и приспосабливаться к обстоятельствам, меняя свои убеждения в зависимости от того, куда дует ветер. «История» и «антиистория» в этом случае становятся «лозунгами», совершенно лишёнными конкретного содержания и приемлемыми для использования в каком угодно смысле, согласно личным предпочтениям. Настоящее жульничество, которому представители этой тенденции дали имя «исторической диалектики».

Типичным примером является то, как предпосылки гегелянского историзма в Германии привели к рождению  теории авторитета и абсолютного государства (бестолковое рвение с точки зрения системы, которая, основываясь на традиционных ценностях, совершенно не нуждается в «философии») и одновременно революционной идеологии и марксистской «диалектики». Нечто подобное произошло сравнительно недавно и в Италии, что выразилось в личностях двух друзей-врагов Б.Кроче и Дж.Джентиле, которые оба были убежденными историцистами. Но Джентиле полагал рациональным тот режим, который исторически установился в Италии, признав «историчность» фашизма и поставив ему на службу свою философию. Для Кроче «рациональное», учитывая его политические пристрастия, соответствовало либеральному антифашизму, а фашистский порядок, пусть и «реальный! Был заклеймён и отвергнут им как «антиисторический». Многие вчерашние «фашисты», когда ветер переменился и положение изменилось вследствие третью возможность, состоящую в том, чтобы без угрызений совести идти в ногу с веком, равняясь на то, что «История» и «рациональность» требуют в данный момент.5

Приведённые замечания показывают к чему по сути дела ведёт «историзм»: безликая, бесполезная и бесплодная идеология, то ирреалистическая, то чудовищно реалистическая в зависимости от обстоятельств. Но в более важной области, по ту сторону досужих вымыслов философского «историзма» и соответствующей извращённости мышления, ответственного за определённую академическую культуру, он представляет собой тот же миф «Истории» в большой буквы, с которым необходимо бороться, прежде всего, потому что он практически парализует тех, кто не осознаёт сил, которым он уступает, и  благоприятствует замыслам тех, кто без  желает видеть поток ускоряющимся, безо всякого сопротивления, последние плотины рухнувшими и навешивает ярлык «антиисторического» или «реального» на всякое иное поведение, взывая к «смыслу Истории».

Этот историзм, когда он не маскируется безумным опьянением катастрофы, очевидно, есть ничто иное, как дымовая завеса, за которой скрываются силы мирового разрушения. С удивлением можно констатировать, что даже среди тех, кто стремиться к возрождению, некоторые, не осознавая того, не способны отказаться от «историциского» мифа во всех его разновидностях, учитывая то, что именно людям, если они достойны своего имени, открыты все дороги и принадлежит право делать и разрушать историю. Сопротивление всякому оправданию, всякой «рационализации» существующего положения дел, отказ от признания всех сил и движений, которые встают на указанные позиции, таково правило которому необходимо следовать. Так как мы уже говорили, что анафема «антиисторичности» и «внеисторичности» обрушивается именно на тех, кто ещё здоров, кто называет разрушение разрушением, вместо того, чтобы приспособиться к тем процессам, которые всё глубже овладевают всем миром.

Человек, ясно осознающий это, возвращает себе основополагающую свободу движения, и при этом владеет необходимыми предпосылками для того, чтобы определить действующие влияния, вызываемые теми или иными потрясениями. Преодолев все формы историзма, мы перестаём считать, что прошлое механически определяет настоящее. Одновременно исчезает понятие трансцендентного финалистского или эволюционного закона, в действительности равнозначного детерминизму. В этом случае все исторические факторы предстают как обуславливающие, но не детерминистские. Следовательно, сохраняется возможность активной позиции по отношению к тому, что уже было и к тому, что есть в настоящем, для того чтобы нормативно и выборочно заставить ценить, в любой момент истории, то, что связано со сверхвременными ценностями.

(Перевод    Виктории Ванюшкиной)


Эвола

Библиотека традиционалиста | Арктогея | Ариес |Милый ангел | Вторжение | Элементы | Новый Университет

Конец мира | Каталог "Арктогеи" | FINIS MUNDI | Статьи Дугина | Книги Дугина | Поэзия | Артгалерея