Юлиус Эвола

ЛЮДИ И РУИНЫ
(глава II: "Верховная власть - авторитет - империя")

Основанием любого подлинного государства является трансцендентность его начала, то есть принципа верховной власти, авторитета и законности. Эта важнейшая истина в различных формах проявлялась на протяжении всей истории народов. Ее отрицание есть признак недооценки, либо, самое малое, искажения истинного значения всего того, что составляет политическую реальность. Во всем многообразии ее форм неизменно - как некая "постоянная" - присутствует представление о государстве, как о вторжении и проявлении высшего порядка в виде власти. Поэтому всякое подлинное политическое единство предстает как воплощение идеи и власти, тем самым отличаясь от любого прагматического единства, "естественного" или основанного на "естественном праве" объединения, которые обусловлены исключительно социально-экономическими, биологическими, утилитарными или эвдемонистическими (1) факторами.

(1) От эвдемонизм - этическое направление, рассматривающее блаженство, счастье как мотив и цель всех стремлений; в социальном значении стремление к наибольшему счастью наибольшего числа людей, где государство также служит лишь средством для достижения этой высшей цели (прим. перев.).

Таким образом имеет смысл говорить о сакральном характере принципа верховной власти и могущества, то есть государства. Более того, именно к области сакрального относится древнеримское понятие imperium, которое не столько описывает систему территориального наднационального владычества, сколько отражает чистое могущество повеления, почти мистическую силу и auctoritas (авторитет), которые присущи тому, кто осуществляет данные функции и обладает качествами Властителя на религиозно-воинском уровне, на уровне патрицианской семьи - gens - и, в высшей степени, на уровне государства, республики. В глубоко реалистичном римском мире, и как раз благодаря его глубокой реалистичности, эта власть, одновременно являясь "авторитетом", неизменно сохраняла свой характер горней светоносной силы и сакрального могущества, независимо от тех конкретных и зачастую незаконных приемов, которыми пользовались для ее достижения на протяжении различных периодов римской истории (2).

(2) При условии отказа от подхода, свойственного определенной социологии и истории религии, можно обратиться по этому поводу к работе H. Wagenvoort, Roman Dynamism, Oxford, 1947.

Можно не признавать принципа верховной власти, но если мы признаем его, то должны одновременно признать за ним абсолютный характер. Власть, являющаяся в то же время авторитетом - вечным авторитетом, выражаясь римским стилем - должна обладать "директивным" характером, присушим последней инстанции. Власть и авторитет, лишенные абсолютного характера, не являются ни властью, ни авторитетом, как это прекрасно показал Жозеф де Мэстр. На политическом уровне в гораздо большей степени, нежели на уровне естественных причин, невозможно восходить до бесконечности от причины к причине; ряд должен иметь свой предел в точке, отмеченной не обусловленным и абсолютным характером решения. Эта точка одновременно является точкой постоянства и незыблемости, естественным центром всего организма. Если этот центр отсутствует любое политическое объединение превращается в чисто механическое соединение, временное образование, тогда как рассматриваемая нами власть связана с трансцендентным уровнем, единственно способным дать ей основание и оправдать ее существование в качестве высшего, независимого, первичного начала, как основы всякого права, самой не подчиненной никакому закону. На самом деле два аспекта, два требования взаимно обуславливают друг друга и именно их взаимодействие выявляет природу чистого политического принципа империи и, следовательно, также личности того, кто как подлинный властитель, должен представлять и воплощать в себе указанный принцип.

"Юридическая" теория высшей власти в любом ее виде (пресловутое "правовое государство", см. Кельзена (Kelsen)) относится исключительно к caput mortuum, то есть рассматривает состояние, свойственное умирающему политическому организму, который механически продолжает существовать в государстве, хотя его центр и изначально породившие его силы либо сокрыты, либо исчезли. Если же порядок, торжествующий над хаосом и беспорядком, закон и право составляют субстанцию самого государства, то они находят достаточное основание и последнее оправдание лишь в упомянутой трансцендентности. Из чего следует принцип: princeps a legibus solutus, властелин не подвержен закону, то же имел в виду и Аристотель, когда говорил, что тот, кто сам является законом, не имеет закона. В частности положительная суть принципа высшей власти совершенно справедливо признавалась в ничем неограниченном и неоспоримом праве на принятие абсолютного решения при особых обстоятельствах или в случаях необходимости - то есть когда действующее право и закон приостанавливались или когда возникала необходимость в их приостановке (3). В подобном случае, как и в любой сложной ситуации, вновь проявляло себя то абсолютное, данное свыше могущество, которое незримо и безмолвно - при других обстоятельствах - неизменно присутствует в государстве, пока последнее сохраняет свою связь с породившим его началом, пока оно остается живым организмом, а не превращается в механизм, простую привычку (4). "Исключительные полномочия" и "диктатура" являются необходимыми средствами, можно сказать "роковыми средствами", которые применяют при указанных обстоятельствах, пока не происходит ожидаемого пробуждения центральной государственной власти. В подобных условиях диктатура не носит "революционного" характера. Она остается в рамках закона, не привнося с собой ни нового политического принципа, ни нового права. В лучший период римской истории она мыслилась и принималась как преходящее явление, естественным образом вписывающееся в существующий порядок и не стремящееся к подмене его. В любом другом случае диктатура является синонимом узурпации.

(3) C. Schmitt, Politische Theologie, Munchen-Leipzig, 1934.

(4) Типичным примером подобного вмешательства принципа верховной власти являются ситуации, когда для обеспечения традиционной преемственности, требуется переход к новым формам, включая сюда, по мере необходимости, также новое право.

Государством не является выражением "общества". Лежащее в основе социологического позитивизма понимание государства как "общества" или "общности" является показателем регрессии, натуралистической инволюции. Она противоречит сущности подлинного государства, переворачивает все правильные отношения, лишает область политики свойственного ей характера, ее изначальных качеств и достоинств. "Анагогическая" целенаправленность государства - как силы "влекущей в мир горний" - в этом случае полностью отрицается.

Область политики определяется при помощи иерархических, героических и идеальных ценностей, отрицающих устремленность как к плотскому, так и до некоторой степени "душевному" довольству, что выводит ее за рамки чисто естественного и растительного существования; подлинный политические цели по большей части носят абсолютный (не производный) характер; они связаны с идеями и интересами далекими от мирного существования, чистой экономики и материального благополучия; они соответствуют высшему измерению жизни, порядку особого качества. Эта противоположность, существующая между политической и общественной областями является основополагающей. Она носит характер "категории" и чем более это выражено, тем выше метафизическое напряжение в государстве, тем более устойчивы его структуры, тем ближе его образ организму высшего типа. Действительно у последнего высшие функции не являются выражением биологической и растительной жизни и, за исключением случаев упадка и явного вырождения, не подчинены требования этого порядка. Их деятельность, хотя и зиждется на физической жизни, подчинена собственным законам и в отдельных случая способна влиять на нее, приспосабливая для целей и действий, которые никак не проявлены и не оправданы в рамках чисто физической жизни. В таком же ключе следует мыслить и отношения, которые в нормальной ситуации, существуют между политическим и "социальным" планами.

Различие между политической и "физической" областями крайне легко прослеживается в изначальных цивилизациях. Его можно обнаружить даже в наши дни среди пережитков, сохранившихся у различных примитивных обществ, в которых иной раз определенные глубочайшие смыслы раскрываются с такой чистотой, каковую мы стали бы тщетно искать в современных плоских и безвкусных социологических учениях. Приведем пример, поясняющий нашу точку зрения.

Общеизвестно учение, утверждающее происхождение государства из семьи: расширенный и доведенный до завершения образующий принцип семьи, gens приводит к зарождению государства. Возможность свести государство к чисто "естественнонаучному" уровню мыслима лишь благодаря изначального недоразумения, состоящего в предположении, что в древних обществах, прежде всего, индоевропейского типа семья была единством чисто физического типа, а сакральное в рамках четкого иерархического деления не играло в этом вопросе решающей роли. Даже опираясь на современные исследования, после работ Фюстеля де Куланжа, не остается никаких сомнений на этот счет. Но даже если семья понимается в "естественнонаучном" смысле, как это преимущественно и принято сегодня, то порождающее начало собственно политического сообщества следует искать в совершенно ином месте, нежели семья; следует обратиться к тому, что называют обществом мужчин, и именно этим мы намереваемся сейчас заняться.

У большинства примитивных народов, индивид, до достижения определенного возраста, рассматривался как чисто "естественное" существо и вверялся заботам семьи и, прежде всего, матери, что связано с материальной, физической стороной существования, которая находится под знаком материнства и женственности. Но в определенный момент происходило, или точнее могло произойти, изменение естества и статуса. Особым обрядам, так и названным "обрядами перехода" зачастую предшествовал период изгнания и изоляции, нередко сопровождавшийся тяжелыми, провоцирующими испытаниями, в соответствии со схемой "смерти и рождения" нового существа, после чего только и приобреталось право на звание "мужчина". До этого, член группы, независимо от его возраста, уподоблялся женщине, ребенку и даже животному. После преображения индивид оказывался включенным в "общество мужчин", в котором само понятие "мужчины" носило инициатический (сакральный) и одновременно воинский смысл, учитывая власть, которую он обретал в группе или клане. В зависимости от налагаемых на него особых задач и ответственности в рамках группы, его права также отличались от других членов (5).

(5) Автором впервые привлекшим внимание к политическому значению "мужского общества" стал H. Schurtz, Altersklassen und Mannerbunde, Berlin, 1902. См. также, но с некоторыми оговорками, A. Van Gennep Les rites de passage, Paris, 1909.

В этой схеме изначально заложены основополагающие категории, позволяющие провести различие между политическим и "социальным" уровнем. Первой из них является особое посвящение в "мужчины" в имманентном смысле - vir говорили римляне, а не просто homo. Это предполагало "разрыв уровня", отрешение от природного и растительного плана и включение во власть, как повелевающему началу, хранителем которого являлось "общество мужчин". Можно по праву увидеть в этом одну из тех "постоянных", тех основных идей, которые несмотря на все многообразие их прикладного применения, выражения и отклонения, мы неизменно находим в теории или лучше сказать в метафизике государства, исповедуемой величайшими цивилизациями прошлого. Процессы секуляризации, рационализации и материализации, которые в последнее время становятся все более явными, делают все более темными и скрытыми эти изначальные смыслы. Но когда они окончательно стираются, пусть даже выраженные в ином виде, где отсутствует подлинная инициатическая или сакральная глубина, то не существует более ни государства, ни политического класса в подлинном традиционном значении этого понятия. Отдельные авторы даже в наши дни говорят по этому поводу о том: что "образование господствующего класса суть божественное таинство". В некоторых случаях можно говорить скорее о демоническом таинстве (плебейские трибуны, демагогия, коммунизм), но никогда подобные вещи не определяются посредством чисто социальных и, тем более, экономических факторов.

Государство стоит под мужским знаком: а общество и, в более широком смысле, народ, demos, под женским. Мы вновь возвращаемся к изначальной истине. Материнское царство, отличное от политико-мужского, мыслилось одновременно как владения Матери Земли и Матерей Жизни и плодородия, под властью и охраной которых развивались физические, биологические, коллективно-материальные стороны существования. В мифологии мы постоянно встречаемся с делением на светоносные, небесные богов чисто политического и героического мира, с одной стороны, и женские, материальные божества "естественной" жизни, близкие, прежде всего, черни. Так например в древнем Риме понятие государства и империи - сакрального могущества - было тесно связано с символическим культом мужских небесных богов света и высшего мира в противоположность темным Матерям и хтоническим богам. Те же идеи и темы, которые мы находим в примитивных сообществах, с их "мужскими обществами", проходят красной нитью через всю олимпико-государственную традицию классического мира и целого ряда высших индоевропейских цивилизаций.

В более позднее историческое время эти идеи воплотились в обществе, основывающемся уже не на имперском принципе, но на "божественном праве" короля, правящий слой которого создавался уже не могуществом обряда, но был связан с идеей ордена, аристократией, как политическим классом, определенного правилами и качествами, не сводимыми к социальным ценностям и экономическим факторам. Затем эта преемственность прервалась и упадок идеи государства, наряду с упадком и угасанием чистого принципа верховной власти и авторитета, окончательно поставило все с ног на голову, что привело к захвату политической области миром demos'а, материализованной массы. Таково основное значение любой демократии в изначальном понимании этого термина, а также и всякого "социализма". Как первая, так и второй по сути своей являются антигосударственным вырождением и загрязнением политического принципа. Ими же завершается переход от мужского к женскому, от духовного к материальному и смешанному. Речь идет об инволюции, основой или изнанкой которой служит инволюция самого индивида, в котором берут верх способности и интересы, связанные с "естественной", грубой, чисто жизненной частью человеческого существа. Как было известно уже Платону и Аристотелю несправедливость, то есть происходящие на внешнем, коллективном плане искажение и разрушение отражают собой прежде всего внутреннюю несправедливость, свойственную определенному человеческому виду, который начинает преобладать в данном обществе.

В современном мире существуют политические формы в которых это падение уровня, это искажение прослеживаются настолько четко, что это невозможно ни с чем спутать. Самым недвусмысленным образом это выражается в партийных программах и идеологиях. В других случаях этот процесс менее заметен и поэтому требует четкого некоторого пояснения.

Вышеуказанное различие между политической концепцией государства и физической концепцией "общества" можно проследить в противоречии, существующем между государством и нацией. Идеи нации, родины и народа, несмотря на окружающий их как правило романтический и идеалистический ореол, по сути своей относятся не к политическому, а к "естественнонаучному" и биологическому уровню и соответствуют "материнскому" и физическому измерению данного коллектива. Выдвижение и признание этих идей в качестве первостепенных ценностей практически всегда происходит революционным или, по крайней мере, спорным путем, когда ставят под сомнение идею государства и чистый принцип верховной власти. Действительно переход от формулы "по милости Бога" (пусть даже лишь приблизительно и отчасти означающую подлинную власть, данную свыше) к формуле "по воле нации" ознаменовал собой уже упомянутую нами инверсию: это был не просто переход от одной формы государственного устройства к другой, но переход из одного мира в другой, отделенный от первого неодолимой пропастью.

Беглый обзор истории позволит нам прояснить регрессивное значение национального мифа. Начало было положено, когда некоторый европейские государства, хотя и продолжая признавать политический принцип чистой верховной власти, данной "свыше", приняли форму национальных государств. Это преобразование вдохновлялось по сути дела антиаристократическим (антифеодальным) духом, раскольническим и антииерархическим по отношению к европейской ойкумене, учитывая отказ от признания высшего авторитета Священной Римской Империи и анархическую "абсолютизацию" отдельных политических единиц, в каждой из который князь чувствовал себя верховным властителем. Утратив поддержку свыше государи начали искать ее внизу, стремясь к централизации, тем самым роя себе могилу, поскольку отныне человеческая масса, до той или иной степени утратившая прежнюю форму и членение, неизбежно стала обретать все большее значение. Таким образом сами правители создали те структуры, которые должны были перейти в руки "нации", сначала как третьего сословия, а затем уже как "народа", массы. Этот переход свершился как известно во время французской революции; "нация" приобрела чисто демагогический облик и с тех пор национализм стал ассоциироваться с революцией, конституционализмом, либерализмом и демократией, став знаменем в руках тех движений, которые, начиная с революций 89 и 48 и вплоть до 1918 разрушили все опоры старого порядка, свойственного традиционной Европы.

С другой стороны эта "патриотическая" идеология вносит некоторое смятение, ведущее к тому, что такая "естественная" данность как принадлежность к определенному роду и конкретному историческому сообществу, превращается в нечто мистическое, возведенное до уровня высшей ценности. Индивид отныне имеет ценность лишь как citoyen и enfant de la patrie и их суммированное действие подрывает авторитет и подчиняет "воле нации" более высокие принципы, начиная с принципа верховной власти.

Известно какую роль сыграло в начальной коммунистической историографии возвеличивание социального матриархата, который рассматривали как первобытное общество справедливости, при котором был положен конец системе частной собственности и связанным с нею политическим формам. Впрочем нисхождение от мужского к женскому также прослеживается и в ранее упомянутых революционных идеологиях. Образ Родины-Матери, Матери Земли, детьми которой все мы являемся и по отношению к которой все мы равны и связаны узами братства точно соответствует физическому, женско-материнскому порядку, от которого как мы говорили ранее отделяются "мужчины" для создания мужского и светоносного порядка государства, тогда как первый как таковой носит дополитический характер. Довольно примечателен тот факт, что родина и нация почти всегда аллегорически изображаются женскими фигурами, даже у тех народов, где они относятся к среднему или мужскому, а не женскому роду . Священный и неприкосновенный характер "нации" и "народа" отражают перенесение на них тех свойств, которые приписывались великой Матери в древних гинекратических плебейских обществах, пренебрегающих мужским политическим принципом империи. Поэтому Баховен и Штединг (Steding) с полным основанием могли говорить о том, что идею государства отстаивают "мужчины", тогда как женственные, духовно склонные к матриархату натуры занимают противоположную позицию, признавая приоритет нации, "родины" и "народа". Это придает особый и зловещий оттенок природе тех влияний, которые, начиная со времен французской Революции, возобладали в политической истории Запада (6).

(6) Столь же примечательно, что для изображения государей и глав государств используется как правило мужской, а не женский символ (В России Земля матушка, но Царь-Батюшка).

Будет не бесполезно рассмотреть эту проблему с несколько иной точки зрения. Идея, согласно которой нация существует, обладает сознанием, волей и высшей реальностью лишь благодаря государству, была присуща итальянскому фашизму. Эта идея находит свое подтверждение в истории, особенно, если мы обратимся к тому, что можно назвать вслед за Вико "правом героических народов" и ко времени зарождения основных европейских наций. Если "родина" действительно означает "землю предков", то это слово имело смысл лишь в незапамятные времена, так как исторические нации почти всегда обустраивались на землях, которые не были их прародиной, и во всяком случае расселялись на куда более обширных пространствах по сравнению с местом рождения, благодаря завоеваниям, а также агрегационным и формационным процессам, требующим преемственности власти, принципа суверенитета и авторитета, подобно тому как группа людей, объединенная одной идеей и верностью, преследуя одну и ту же цель, починяется одному внутреннему закону, который отражается в конкретном общественно-политическом идеале. Таково порождающее начало, основа всякой великой нации. Таким образом политическое ядро для нации, понимаемой как естественнонаучная данность, является тем же, чем душа, в смысле "энтелехии" - для тела: оно придает ей форму, объединяет, делает сопричастной высшей жизни. Точно также можно сказать, что нация существует и расширяется повсюду, где она воспроизводит ту же "внутреннюю форму", несет на себе священную печать, наложенную высшей политической силой и ее носителями: безо всяких географических и даже этнических в узком смысле этого слова ограничений. Поэтому бессмысленно говорить о древнем Риме как о "нации" в современном понимании; можно говорить о "духовной нации" как о неком единстве, носящем определение "римлянин". То же самое можно сказать и о франках, германцах, арабских защитников Ислама - не говоря уже о многочисленных других примерах. Наиболее показательный образец дает прусское государство, которое родилось из Ордена (типичное выражение "мужского общества"), Ордена тевтонских рыцарей и в дальнейшем стало хребтом и "формой" для создания немецкого Райха.

Когда напряжение падает, так что различия затушевываются и круг людей, сплоченных вокруг высшего символа верховной власти и авторитета, слабеет и распадается, тогда и только тогда, то, что было лишь следствием и неким образованием - "нация" - может обретает самостоятельность и видимость собственной жизни. Тогда на первый план выдвигается "нация", как народ, коллектив и масса, то есть нация в том смысле, каковой она начала приобретать со времен французской Революции. Это творение, вырвавшееся из рук своего творца, что окончательно устраняет всякую возможность верховной власти, если только она не является выражением и отражением "воли нации". От политического класса понимаемого как орден и "общество мужчин" переходят к демагогам и "слугам нации", к демократическим руководителям, которые притязая на роль "представителей" народа, ловко используя его и угодничая перед ним, обеспечивают свое пребывание у власти. Естественным и роковым следствием этой регрессии становится несостоятельность и, в первую очередь, снижение уровня тех, кто сегодня составляет так называемый "политический класс". Справедливо было сказано (7), что никогда прежде не было властителя столь абсолютного, что против него не могли бы восстать знать или священничество, но сегодня никто не осмеливается порицать "народ", не верить в "нацию", и тем более оказать им открытое сопротивление. Что впрочем не мешает нашим политиканам обводить "народ" вокруг пальца, обманывать и использовать его к своей выгоде, как поступали в свое время еще афинские демагоги и как в не столь давние времена привыкли вести себя придворные по отношению к опустившемуся и тщеславному господину. Это происходит потому что сам demos, женственный по природе, никогда не имеет собственной ясной воли. Но разница заключается именно в низости и раболепии тех, кто сегодня окончательно утратил свое мужское достоинство, свойственное представителям высшей законности и данного свыше авторитета. В лучшем случае мы видим представителей того человеческого типа, который имел в виду Карлейль, говоря о "мире слуг, желающих, чтобы ими правил лжегерой", а не господин; мы намерены еще вернуться к этому вопросу, рассматривая феномен бонапартизма. Неизбежной оборотной стороной описанного политического климата является действие, опирающееся на "мифы", то есть на формулы, лишенные объективной истины и взывающие к подсознательной и эмоциональной области индивидов и масс. В наиболее характерных современных движениях понятия "родины" и "нации" уже достигли в высшей степени "мифического" характера и способны обретать самое различное содержание согласно тому в какую сторону дует ветер и какая партия берет их на вооружение, но единственное, что их роднит это отрицание политического принципа чистой верховной власти.

(7) В. Парето, Трактат по общей социологии, Флоренция, 1923, 1713.

Можно добавить, что система, которая установилась на Западе с приходом демократии - система всеобщего и равного избирательного права - изначально обрекла господствующий класс на вырождение. Действительно наибольшее число, свободное ото всяких ограничений и качественных оговорок, составляют лишь самые низшие социальные слои. Поэтому дабы завоевать их, получить голоса, необходимые для прихода к власти, необходимо говорить с ними на том языке, который они способны понять, то есть сделать первостепенными именно их интересы, которые неизбежно являются наиболее грубыми, вещественными и наиболее обманчивыми, постоянно идти на уступки и никогда ничего не требовать (8). Таким образом, любая демократия в самой свое основе всегда является школой безнравственности, оскорблением для достоинства и внутренней сдержанности, характерных для подлинного политического класса.

(8) См. к примеру Г. Моска, "Элементы политической науки", Бари, 1947, v. II, c.IV, 4 (С. 121): "Часто бывает, что партии, против которых разворачивается демагогическая пропаганда, для борьбы с ней прибегают к тем же средствам, которые используют их противники. Они также дают невыполнимые обещания, заискивают перед массами, потворствуют самым низменным инстинктам, используют и поощряют предрассудки и алчность, если это помогает им придти к власти. Недостойное соперничество, при котором те, кто идет на сознательны обман, скатываются до того же уровня мышления, что и жертвы их обмана, а в нравственном отношении падают еще ниже".

Теперь следует вернуться к тому, о чем мы говорили чуть выше по поводу зарождения крупных европейских наций как политического принципа, и рассмотреть практическое применение этого принципа. Основой любого подлинного и устойчивого политического организма является организация подобная Ордену, "мужскому обществу", которое отстаивает принцип империи и считает - согласно формулировке Code Saxon - что их честь покоится на верности (9). В атмосфере кризиса, всеобщей разобщенности в нравственном, политическом и социальном плане (как то и происходит сегодня) обращение к "нации" не способно разрешить задачу возрождения даже в том случае, если указанное понятие лишено революционной окраски и спаяно с сравнительно утратившими свою силу элементами собственно политического уровня. "Нация" всегда образуется за счет своего рода смешения разнородных элементов, тогда как в рассматриваемой нами ситуации речь идет напротив о необходимости поставить ударение на основополагающей двойственности происхождения: с одной стороны мы имеем массу, в которой, независимо от перемены настроений, всегда действуют сравнительно одни и те же элементарные инстинкты и одни и те же интересы, которые связаны с физическим уровнем и стремлением к чувственным наслаждениям, а, с другой стороны, мы видим людей, свидетельствующих о наличии иных, отличных от первых закона и авторитета, каковые даруются идеей, стойкой и внеличностной преданностью идее. Для них идея и только идея является истинной родиной. Их объединяет или разделяет не столько факт принадлежности к одной и той же земле, обладания одним и тем же языком или одной кровью, но принадлежность к идее. Разделить и разъять то, что обладает лишь мнимым единством в коллективной смешанности разнородного, высвободить ядро мужеской субстанции в виде политической элиты для того, что вокруг него началась новая кристаллизация, такова истинная задача и необходимое условие для возрождения "нации", обретения ею формы и сознания.

(9) Здесь также можно вспомнить девиз Луи д'Эстутвиля (во времена Столетней войны): "Моя единственная родина там, где есть честь и где есть верность".

Мы называем это реализмом идеи: реализмом, так как для выполнения подобной задачи требуются сила и ясность, а не "идеализм" и сентиментализм,. Но этот реализм не имеет ничего общего и с тем мелким, циничным и выродившимся реализмом политиканов, ненавидящих "идеологические предрассудки" и не способных помыслить ничего иного, кроме пробуждения невнятного чувства "национальной солидарности", подобного солидарности толпы и требующего применения известных приемов для возбуждения сравнительно мимолетного "стадного чувства".

Все это находится ниже политического уровня в его изначальном, мужественном и традиционном понимании и по сути дела более не применимо к нашему времени, поскольку реализм идеи отныне взят на вооружение противником. Действительно сегодня мы являемся свидетелями того, как постепенно складываются образования, которые имеют более чем национальный характер, что присуще союзам, построенным по сути дела на политических идеях, сколь варварскими бы они не были. Частным примером этого является коммунизм, ибо согласно его изначальной идеологии, звание коммунистического пролетария, принадлежащего к Третьему Интернационалу является теми узами, которые соединяют и объединяют по ту сторону "нации" и "родины". Следом за ним идет и демократия, по мере того как она сбрасывает маску и выступает в "крестовый поход". Разве так называемая "идеология Нюрнберга" не ведет к установлению принципов, которые не только навязываются в качестве единственно приемлемых, но сама ценность которых признается абсолютной, невзирая на родину или нацию и даже - согласно официальной формулировке - "превышает обязанность индивида подчиняться государству, членом которого он является"?

С этой точки зрения также становится очевидной недостаточность обычной идеи "нации", как принципа, и необходимость в её политическом дополнении при помощи высшей идеи, которая должна стать настоящим пробным камнем, то есть тем, что разделяет или объединяет. Поэтому основная задача заключается в том, чтобы разработать соответствующее учение, твердо придерживаясь четко продуманных принципов, и на основе этого образовать нечто подобное Ордену. Эта элита, несущая в себе различия на том уровне, который определяется понятиями духовного мужества, решимости и внеличностности, в плане, на котором "естественные" связи теряют свою силу и значимость, станет новым принципом неоспоримого авторитета и верховной власти, сумеет разоблачить крамолу и демагогию в любом обличье, остановит движение, нисходящее с вершины и восходящее от основания, и сможет, подобно семени, дать рождение политическому организму и нации, слитым в достоинстве, напоминающем то, которое было создано ранее великой европейской политической традиции.

Все прочее суть болото, дилетантство, нереальность и ложь.

Julius Evola. Les hommes au milieu des ruines. Guy Tredaniel - La Maisnie/Pardes: Parigi-Puiseaux, 1984
(Перевод с французского Виктории Ванюшкиной)


Эвола

Библиотека традиционалиста | Арктогея | Ариес |Милый ангел | Вторжение | Элементы | Новый Университет

Конец мира | Каталог "Арктогеи" | FINIS MUNDI | Статьи Дугина | Книги Дугина | Поэзия | Артгалерея