Юлиус Эвола

ЛЮДИ И РУИНЫ
(глава I: "Революция - контрреволюция - традиция")

В наши дни различные силы пытаются найти средства для организации защиты и сопротивления перед натиском крайних форм современного хаоса, действующих сегодня в общественно-политической области. Важно понять, что эти усилия окажутся тщетными, даже в качестве простой демонстрации сил, если они ограничатся ниспровержением чисто поверхностных проявлений зла, вместо того, чтобы уничтожить сами его корни, то есть - в рамках того исторического отрезка, которым ограничено наше исследование - те подрывные силы, которые были запущены в ход в Европе революциями 1789 и 1848 гг. Необходимо научиться различать это зло во всех его обличьях и на любой стадии его проявления. Основная же проблема состоит в том существуют ли еще люди, способные решительно порвать с любыми политическими партиями и идеологиями, чье возникновение прямо или косвенно связано с идеями, развитие которых ведет от либерализма и демократии к марксизму и коммунизму. Если подобные люди еще сохранились им необходимо указать точное направление, дать прочную основу в виде общего мировоззрения и четкой доктрины государства.

Для этого, в качестве лозунга, можно было бы использовать понятие "контрреволюция". Но революционные корни отныне остались в далеком прошлом и практически забыты, подрывные силы укрепились в большинстве ныне действующих институтов столь давно, что кажутся уже чем-то само собой разумеющимся и естественным. Соответственно данный лозунг потерял свою действенность, поскольку применим лишь к последнему этапу, на котором мировые подрывные силы выступали под личиной революционного коммунизма. Поэтому представляется более уместным использовать другой лозунг: реакция.

Отсутствие страха перед тем, чтобы признать и стало быть провозгласить себя реакционером станет своего рода пробным камнем. С давних пор левые круги сделали слово "реакция" синонимом всяческого беззакония, бесчестья и позора; они не упускают ни малейшей возможности, чтобы заклеймить "реакционными" те силы, которые не желают участвовать в их игре и плыть по течению, в чем, по мнению левых, и состоит "исторический смысл". Но если для последних это естественно, то совершенно иначе дело обстоит в том случае, когда это слово вызывает тревогу у представителей так называемых правых или "национальной оппозиции", причиной чего, как правило, является отсутствие политического, интеллектуального, а то и просто физического мужества. Как только их обвиняют в "реакционности", они начинают протестовать, оправдываться, почитая себя обязанными доказать, что это обвинение не соответствует действительности.

Необходимо понять следующее: в то время как одни "действуют", способствуя продвижению подрывных сил, неужели мы можем позволить себе не "противодействовать", не реагировать, довольствуясь безмятежным созерцанием происходящего и приговаривая "прекрасно, продолжайте", тем самым играя на руку собственным противникам? С исторической точки зрения можно лишь пожалеть, что "реакция" не возникла тогда, когда зло было еще в зародыше и его можно было устранить, выжигая каленым железом основные очаги заразы, что избавило бы европейские нации от невиданных бедствий. Однако все попытки реакции оказались частичными или малодейственными, им недоставало ни надлежащих людей, ни соответствующих средств и доктрины.

Следовательно сегодня требуется образование нового, непримиримого фронта, который проложит четкую границу между друзьями и недругами. Если еще не все потеряно, то будущее принадлежит вовсе не тем, кто готов довольствоваться расплывчатыми и упадочными рассуждениями, как то свойственно представителям отдельных кругов, которых нельзя назвать собственно левыми. Будущее принадлежит тому, кто имеет мужество занять радикальную позицию - позицию "абсолютного отрицания" и "высшего утверждения" по выражению Донозо Кортеса.

Несомненно слово "реакция" само по себе имеет определенный отрицательный привкус: тот, кто реагирует, противодействует, не владеет инициативой, поскольку реакция вызывается необходимостью защиты или полемики против чего-то уже утвердившегося в действительности. Поэтому внесем некоторые уточнения. Нашей задачей является не просто воспрепятствовать осуществлению планов противника, но, главное, выдвинуть собственную систему позитивных ценностей. Двусмысленность, заложенная в идее "реакции" исчезнет, если мы свяжем ее с концепцией "консервативной революцией", которая подчеркивает динамичный аспект; в данном выражении "революция" утрачивает прежнее значение насильственного ниспровержения законно установленного порядка, но подразумевает действие, направленное на устранение существующего беспорядка и восстановление нормальных условий. По выражению Жозефа де Мэстра речь идет не столько о "контрреволюции" в узком и спорном значении этого слова, сколько о действии "обратном революции", то есть положительном и обращенном к истокам. Странная судьба слов: "революция" по своему происхождению из латыни и не означает ничего иного; она происходит от re-volvere, субстантива, который выражает движение, возвращающее к началу, к корням. Поэтому для победы над современным миром именно из этого начала и следует черпать "революционную" и "обновляющую" силу.

Если мы хотим использовать идею "консервации", "сохранения" (1) ("консервативная революция"), то при этом необходимо соблюдать осторожность. Согласно тому, как толкуют это понятие левые, сегодня называть себя "консерватором" почти столь же небезопасно, как и "реакционером". Явно требует уточнения, что именно намерены "сохранять", поскольку на сегодня осталось крайне мало того, что этого заслуживает. Это особенно заметно при обращении к конкретной области, например, к общественным структурам или учреждениям. Это безоговорочно относится к Италии; то же самое чуть раньше можно было сказать об Англии и Франции и позднее о странах Центральной Европы, где кое в чем еще сохранялись остатки высшей традиции. Действительно, понятие "консервативная революция" зародилось после первой мировой войны в определенных кругах Германии, которые, ко всему прочему, имели возможность обратиться к своему сравнительно недавнему историческому прошлому (2). Более того, нельзя не признать реальности ситуации, дающей повод к нападкам со стороны левых сил, в глазах которых консерваторы защищают не идеи, но интересы определенного экономического класса, класса капиталистов, до некоторой степени организованного и политически, который стремится увековечить в собственных интересах режим привилегий и социальной несправедливости. Поэтому для левых не составляет особого труда смешать в одну кучу консерваторов, "реакционеров", капиталистов и буржуа. Таким способом, они - используя терминологию артиллеристов - создают "ложную цель". Причем эта тактика сохранилась почти без изменений с тех пор, когда передовые отряды мировых подрывных сил еще не сменили знамена либерализма и конституционализма на стяги марксизма-коммунизма. Действенность подобной тактики привела к тому, что прежние консерваторы, подобно нынешним - не считая лишь несомненно высшего, но немногочисленного слоя - начали принимать близко к сердцу по сути только свое общественно-политическое положение и материальные интересы определенного класса или сословия, вместо того, чтобы решительно отстаивать высшее право, достоинство, безличное наследие ценностей, идей и принципов. Именно в этом заключалась их основная слабость.

(1) "Консервативное" происходит от лат. conservativo = сохранять (прим. перев.).

(2) См. великолепное, прекрасно документированное исследование А. Мёлера (A.Mohler), Консервативная революция в Германии 1918-1932 (Штуттгарт, 1950).

Сегодняшние "консерваторы" скатились еще ниже, поэтому та "консервативная" идея, которую мы намереваемся отстаивать, не только не должна иметь никакого отношения к классу, который практически занял место прежней аристократии, а именно к капиталистической буржуазии, носящей характер исключительно экономического класса - но должна решительно противостоять ему. В "революционной" защите и "сохранении" нуждается общая концепция жизни и государства, основанная на высших ценностях и интересах, которые превосходят уровень экономики а, следовательно, и все, что поддается определению в понятиях экономических классов. По отношению к этим ценностям, даже когда речь идет о конкретных организациях, положительных учреждениях, исторических ситуациях, экономика играет не главную, но второстепенную роль. Следовательно исходя из подобного понимания указанных понятий, необходимо наотрез отказаться встать на сторону тех, кого левая полемика избрала в качестве "ложной цели", тем самым сводя на нет весь разговор.

Важно понять, что суть заключается не в искусственном продлении жизни тех частных форм, которые существовали в прошлом, но исчерпали свою жизнеспособность и отжили свой век. Для истинного революционного консерватора вопрос состоит в сохранении верности принципам, а не тем учреждениям и институтам прошлого, которые являются лишь частными формами выражения этих принципов, пригодными в конкретный период для данной страны. Кроме того эти частные формы сами по себе следует считать недолговременными и переменчивыми, поскольку они связаны с исторически неповторимыми обстоятельствами, тогда как соответствующие принципы сохраняют свое значение независимо от обстоятельств, не утрачивая своей актуальности. Из высших принципов как из зерна могут произрасти новые, подобные старым формы, которые, сменяя по возможности - и даже "революционным" путем - прежние, тем самым обеспечивают преемственность, независимо от социально-исторических факторов и культурно-экономических перемен. Для обеспечения этой преемственности необходимо твердо придерживаться принципов и решительно отказаться ото всего, что должно быть отброшено, что уже отжило свой век, чтобы в кризисные или переломные времена не бросаться панически в волчью пасть в беспорядочных поисках новых идей. В этом суть истинного консерватизма, здесь сливаются воедино дух традиционализма и дух консерватизма. Живая правда традиции состоит не в бездеятельном конформизме перед лицом происходящего или инертном продлении прошлого в настоящее. Традиция, по сути своей, представляет собой метаисторическую и в то же время динамическую реальность: это основная упорядочивающая сила, подчиненная принципам, освященным высшим законом - можно даже сказать: принципам, данным свыше - единая по духу и по вдохновению, которая проявляет себя на протяжение поколений, опираясь на самые разнообразные институты, законы, организационные формы. Заблуждается тот, кто отождествляет или путает эти отдельные формы, принадлежащие относительно далекому прошлому, с самой традицией.

Методологически для нахождения точек отсчета следует рассматривать конкретную историческую традиционную форму исключительно как образец и сравнительно точное воплощение определенных принципов на практике. Это вполне законный подход, как в математике переходят от дифференциалов к интегралам. В этом случае не имеет смысла говорить ни об анахронизме, ни о "регрессии", поскольку ничто не становится "идолом", ничто не "абсолютизируется", кроме принципов, которые абсолютны уже по самой своей сути. В противном случае поступают как те, кто называет анахронизмом то, что отстаивают определенные духовные добродетели, под тем предлогом, что они связаны также с неким частным историческим лицом, которое особо отличалось этими добродетелями. Как говорил Гегель: "речь идет о распознавании за временными и переходными внешними формами, имманентной и вечной субстанции, которая всегда актуальна".

Укажем на различие подходов, присущие этим двум противоположным позициям. Аксиома революционно-консервативного или консервативно-революционного склада мышления утверждает, что для высших ценностей, для основополагающих принципов всякой здоровой и нормальной организации (как например, для принципов подлинного государства: imperium и auctoritas (3), иерархии, справедливости, функциональных классов и категорий ценностей, превосходства политического уровня над социально-экономическим и т.д.) не существует перемен, не существует "становления". На этом уровне истории не существует и рассматривать указанные ценности и принципы в исторических рамках абсурдно, ибо они по самой своей сути имеют "нормативный" характер. Значит на коллективном и политическом уровне они обладают тем же качеством, которое в индивидуальной жизни присуще ценностям и принципам абсолютной морали: это императивные принципы, которые требуют права, внутреннего признания (способность к признанию данных принципов является существенным признаком, отличающим одну категорию существ от другой); это принципы, на которые не оказывает никакого влияния неспособность индивида реализовать их, либо, по меньшей мере, реализовать их целиком и во всех областях, ибо пока он внутренне не сдается, впадая в низость и отчаяние, он продолжает признавать их. Эти принципы имеют ту же природу, что и "естественные законы вечной республики неизменные во времени и пространстве" по выражению Джамбаттиста Вико. Даже когда они воплощаются в исторической действительности, последняя никоим образом не обуславливает их, поскольку они принадлежат высшему, метаисторическому уровню, на котором, повторим это вновь, изменений не происходит. Так следует понимать те идеи, которые мы называем традиционными.

(3) империя и авторитет (лат.) (прим. перев.).

Прямо противоположный подход достаточно явственно прослеживается в мышлении революционера; историцизм и эмпиризм для него истина: сама область духа не ускользает от становления; все обусловлено, выковано эпохой и обстоятельствами. Всякий принцип, норма или система обязаны своей ценностью тому периоду, в который они обрели свой исторический облик, благодаря случайным и чисто человеческим факторам, физическим, социальным, экономическим, эмоциональным и т.п. В самой крайней и остаточной форме этой извращенной мысли фактором, который в действительности определяет всю структуру и все, что имеет вид независимой ценности, является случайность, свойственная различным формам и развитию средств производства, с вытекающими социально-экономическими следствиями.

В дальнейшем мы более подробно рассмотрим тезис историзма, который упоминаем здесь лишь для того, чтобы выявить противоречивость подходов. Если мы не признаем этой противоположности, все дальнейшие споры бесполезны. Эти две концепции столь же непримиримы, как и соответствующий им образ мышления. Одна - это истина революционного консерватора и всей формации, которая на чисто политическом плане, имеет подлинно правый характер; другая - миф мировых подрывных сил, который составляет основу всех форм проявления этих сил, как наиболее крайних, так и более умеренных и расплывчатых.

Наши замечания по поводу метода, а также возможного обращения к истории равным образом представляют и практический интерес. Действительно далеко не во всех нациях можно выявить достаточно сильную живую традиционную преемственность, поэтому обращаясь к определенными институтами, действующим сегодня или существовавшим в относительно недавнем прошлом, на самом деле обращаются к соответствующим идеям. Если эта преемственность нарушена необходимо следовать указанным ранее путем, а именно обратиться к другим эпохам, но исключительно для нахождения идей действенных сами по себе. Именно таким должен быть подход к истории Италии. Мы уже ставили вопрос о том, что собственно стоит "сохранять" в Италии. Поиски окажутся бесплодными, если мы захотим опереться на политические силы из традиционного прошлого, которые сохранились бы в достаточно чистом виде по сей день, поскольку таковое прошлое отсутствует. Действительно, в отличие от большинства европейских стран, в Италии не существовало постоянного единого, гражданского образования, связанного с символом и центральной властью одновременно династической и политической. В частности, не осталось идейного наследия, которое могло бы стать твердой опорой и позволило бы осознать совершенную чужеродность, неестественность и порочность всего связанного с идеологиями, утвердившимися со времен Французской революции. Как раз напротив, именно они под разными формами способствовали объединению Италии, сохранив свое преобладание по достижению единства и распространившись на все сферы существования, принимая все более ядовитые формы вплоть до наступления фашистского периода. Налицо пробел, вакуум, и поэтому для Италии обращение к тем принципам, которые мы определили как традиционные, носит в куда большей степени идеальный, нежели исторический характер. Так что, даже обращаясь в случае необходимости к историческим формам, следует признать за ними лишь уже упомянутое значение простых основ для интеграции, которая тотчас оставит их позади, поскольку для нее значение имеют исключительно идеи. Историческая дистанция - к примеру древний Рим или некоторые стороны средневекового мира - слишком велика, чтобы это обращение имело какой-либо иной смысл кроме идеального.

Впрочем подобная ситуация не совсем безнадежна, так как ведет к тому, что если указанные идеи будут взяты на вооружение новым движением, они будут взяты в практически чистом состоянии, почти без исторических шлаков. Отдельные государства, особенно в Центральной Европе еще недавно представляли собой в некотором роде остатки положительного исторического фундамента, что позволяло надеяться на возможный успех консервативной революции, которая в других условиях не имела бы шанса расцвести. Но положительной стороной сегодняшнего неблагоприятного положения является то, что если движение, о котором идет речь, состоится, оно будет абсолютным и радикальным. Именно там где отсутствует материальная основа традиционного прошлого, где окончательно утратили свое значение те конкретные исторические формы, в которых оно некогда было воплощено, восстановительная революция должна предстать как прежде всего духовное явление, основанное на чистой идее. Современный мир все больше предстает миром руин, этот взгляд, рано или поздно, восторжествует почти повсюду: другими словами, поймут, что бесполезно опираться на то, что еще сохранило видимость более нормального порядка, но отныне опорочено вследствие различных отрицательных исторических факторов; напротив, необходимо всегда обращаться к истокам, опираться на корни, чтобы с чистыми силами идти вперед по пути воссоздающей и карающей реакции.

Возможно в некотором смысле будет небесполезно добавить несколько замечаний по поводу понятия "революция"; действительно, можно отметить, что различные круги естественной оппозиции склонны называть себя "революционными": эта тенденция уже проявлялась в сравнительно недавних движениях, о чем свидетельствует разнообразие таких наименований как "фашистская революция", "революция Коричневых рубашек", "революция порядка" (Салазар в Португалии) и т.д. Естественно сразу возникает вопрос. Революция против кого? Революция во имя чего? Но даже не принимая во внимание указанных вопросов, нельзя забывать о том, что всякое слово обладает душой и, следовательно, необходимо позаботится о том, чтобы неосознанно не попасть под ее влияние. Мы уже ясно изложили нашу точку зрения: о "революции" можно говорить лишь в относительном значении - можно использовать здесь гегелевское "отрицание отрицания" - то есть как о наступлении против отрицательного положения дел, как о совокупности до некоторой степени насильственных изменений, нацеленных на восстановление нормального состояния, подобно человеку, поднимающемуся на ноги после падения или организму, который избавляется от выродившихся клеток, чтобы остановить процесс развития раковой опухоли. Но важно, чтобы тайная душа слова "революция" не затронуло тех, кто не принадлежит к левым, не сбило их с правильного пути, если они захотят провозгласить себя революционерами в ином, кроме указанного нами здесь значения, которое является в определенном смысле положительным.

В этом случае существует реальная опасность более или менее неявно согласится с основными предпосылками, мало отличающимся от тех, которые приняты противником: а именно с тем, что "история идет вперед" и нужно смотреть в будущее, создавая новое и формулируя новые принципы. Тогда "революция" становится одним из аспектов движения вперед, которое включает в себя также моменты разрыва и путаницы. Некоторые думают, что благодаря этому "революционное действие" обретает высшее достоинство и большую притягательность как миф. Однако здесь мы попадаем в западню: ведь, в этом случае достаточно легко оказаться более или менее осознанной жертвой прогрессистской иллюзии, согласно которой не имеет значение лучше или нет то новое, что приходит на смену старому по сравнению с тем что было, и в результате любые разрушительные и революционные перемены обретают законный характер.

Известно, что единственным основанием прогрессизма является мираж технической цивилизации, завораживающий своими неоспоримыми материально-индустриальными достижениями тех, кто упускает из виду их обратную сторону, проявляющуюся в куда более важных и значительных областях существования. Тот, кто не покоряется торжествующему сегодня материализму, для кого существует лишь одна область, где законно говорить о прогрессе, будет держаться в стороне от всего, что тем или иным образом подвержено влиянию современного мифа прогресса. В древности идеи были ясны: для обозначения подрывных силы в латыни использовали не слово revolutio (которое как мы говорили ранее имело совершенно иной смысл), но другие понятия, такие как seditio, eversio, civilis perturbatio, rerum publicarum commutatio (4) и т.д., а для того, чтобы выразить современное значение слова "революционное" прибегали к описательному выражению типа rerum novarum studiosus или fautor, то есть тот, кто желает "нового", кто является "зачинщиком" этого "нового"; "новое" же для традиционной древнеримской ментальности было равнозначно чему-то отрицательному, разрушительному.

(4) возмущение, подрыв, гражданские волнения, публичные потрясения (прим. перев.).

Таким образом, в том что касается "революционных" стремлений необходимо избегать двусмысленности и сделать выбор между двумя вышеуказанными противоположными позициями, которые выражаются двумя, равно противоположными стилями. Действительно, с одной стороны, стоят те, кто признает как истинный порядок существование нетленных принципов и твердо придерживается их, не позволяя сбить себя с пути преходящим событиям; кто не верит ни в "историю", ни в "прогресс" как в мистические, господствующие сущности и стремится возобладать над силами случая, вернув их к высшим, незыблемым формам. Именно это означает для таких людей связь с реальностью. С другой стороны, напротив, стоят те, кто отрицает прошлое, не имеет ничего за собой, верит лишь в будущее и отдается беспорядочному, эмпирическому, неподготовленному действию; кто верит в то, что он в силах управлять событиями, не зная и не признавая ничего, превосходящего материальный и событийный план, кто становится приверженцем то одной, то другой системы, из которых никогда не может родится истинный порядок, но лишь более или менее сдерживаемый хаос и чисто удобоуправляемая деятельность. По зрелому размышлению именно на этой последней позиции стоят "революционные" приверженцы, когда они не служат открыто подрывным силам. Отсутствие принципов они подменяют мифом будущего, при помощи которого некоторые из них пытаются оправдать и освятить недавние разрушения, ссылаясь на то, что они были необходимы для достижения чего-то лучшего и небывалого, в котором однако крайне сложно уловить что-либо положительное.

Таким образом, четко понимая происходящее, следует пристально исследовать "революционные" устремления, учитывая, что довольствоваться лишь возвращением этих притязаний в их законные границы значит ограничится вступлением в бригаду по слому (команду разрушения). Тот, кто действительно сумел выстоять, находится на гораздо более высоком уровне. Для подобных людей лозунгом станет скорее Традиция в уже указанном динамическом понимании. Как уже отмечалось при изменении обстоятельств, наступлении кризиса, когда в игру вступают новые факторы, когда волны хаоса грозят разрушить последние плотины, они сохраняют хладнокровие, способные отказаться от того, от чего следует отказаться ради спасения существенного, знающие как отобрать и предложить формы, подходящие к новым обстоятельствам и умеющие добиться с их помощью восстановления или сохранения нематериальной преемственность, избегая всяких случайных и неоправданных действий. Такова задача, таков стиль истинных владык истории, стиль более мужественный и значительно отличающейся от того, что присущ обычному "революционеру".

Мы завершим эти соображения, рассмотрев один частный случай, относящийся ко всему сказанному. Поскольку Италии не хватает подлинно "традиционного" прошлого (так как достигнутое ею единство в эпоху Рисорджименто, по сути своей было связано с подрывным идеологиям 1789 г. и революции третьего сословия и происходило скорее под знаком антитрадиции, нежели традиции), сегодня многие, желая дать отпор передовым отрядам мировых подрывных сил и пытаясь опереться на конкретный исторический пример, обращаются к принципам и институтам фашистского периода.

Однако никогда нельзя упускать из виду следующий основной принцип: если имеет смысл защищать сегодня "фашистские" идеи, то их необходимо защищать не столько как именно фашистские, но в зависимости от того, насколько они в частной форме выражают и утверждают идеи, высшие и предшествующие фашизму, то есть обладают вышеупомянутым характером "постоянной" и поэтому могут считаться неотъемлемой частью великой европейской политической традиции. Приверженность этим идеям по иным соображениям, вследствие их "революционности", своеобычности и принадлежности собственно к "фашизму" приводит к их умалению, к ограниченности и, кроме того, затрудняет необходимую работу по разграничению. Поскольку те, для кого все начинается и заканчивается "фашизмом", чей горизонт ограничен полемикой между "фашистами" и "антифашистами", кто не ведает иных ориентиров лишь с трудом могут провести различие между высочайшими и лучшими устремлениями данного движения и теми его сторонами, которые до той или иной степени сами были подвержены тем же болезням, против которых они сегодня намерены бороться (5). Кроме того смешение положительного и отрицательного обычно лишь играет на руку противнику. Таким образом, если мы хотим использовать те идеи, за которые сражались вчера в Италии, Германии и других странах, необходимо всегда рассматривать их в рамках традиции и по возможности свести к минимуму чисто случайные ссылки на прошлое, выдвигая на первый план принципы, исходя из их идеального и "нормативного" содержания - независимо от их причастности к конкретному периоду или движению.

(5) Мы внесли свой вклад в эту работу по разделению положительного от отрицательного в фашизме в нашей книге: Il Fascismo - Saggio di una analisi critica dal punto di vista della Destra (Roma, 1964, ed. Volpe).

Julius Evola. Les hommes au milieu des ruines. Guy Tredaniel - La Maisnie/Pardes: Parigi-Puiseaux, 1984
(Перевод с французского Виктории Ванюшкиной)


Эвола

Библиотека традиционалиста | Арктогея | Ариес |Милый ангел | Вторжение | Элементы | Новый Университет

Конец мира | Каталог "Арктогеи" | FINIS MUNDI | Статьи Дугина | Книги Дугина | Поэзия | Артгалерея